И приступайте-ка к другим писателям нашего народа. Не надо забывать, что мы создаем крышу, пардон, антологию всего еврейского народа, а не фундамент, пардон, антологию Гольдшлага. Переходите к Шолом-Алейхему и прочим…
Прежде, чем перейти, Хилель решил немного передохнуть – он шатался по Парижу, сидел в кафе, ходил на бега, пил в ночных кабаках и с монмартского холма молился Богу.
– Всевышний, – говорил он, – спасибо тебе за то, что Ты мне даришь немного мирного времени в блаженной Франции, но сделай так, чтобы Гольдшлаг не забрал для своего юмора все двенадцать томов…
Он вновь засел за антологию. Россия, Польша, Литва – все катилось, как по маслу. Он подбирал рассказы и вставлял их в компьютер. Не составила труда и Западная Европа с Америкой. Но когда Хилель дошел до Бурунди, до Свазиленда, до Того – он никак не мог откопать там ни одного еврейского писателя, а тем более – юмориста. То же самое было с Индонезией. Ничего не давали Филиппины. Абсолютно отказывал Гондурас.
Недолго думая, Хилель начал создавать еврейскую литературу Гондураса. Он создал величайшего гондурасского юмориста еврейского происхождения Шмуэля Качабамбу, жившего на рубеже тринадцатого-четырнадцатого веков. Хилель создал в Гондурасе также процветающую еврейскую общину, о которой с большой теплотой и юмором писал Качабамба. "Не потому ли гондурасских евреев считают богатыми, что они за все расплачиваются?" – спрашивал Качабамба.
Эту фразу Хилель стянул у Станислава Ежи Леца. А что страшного? Если ее мог сказать один еврей, почему ее не мог произнести другой, пусть и гондурасский?
Качабамбе он отдал также небольшую сатиру Джонатана Свифта и пару басней Эзопа…
На нигерийском небосклоне конца шестнадцатого века неожиданно взошла звезда величайшего еврейского юмориста Хайму Мбонго. У Мбонго было безрадостное детство. Нигерийские антисемиты истязали его и заставили в конце концов покраситься в черный цвет. Но в душе Мбонго оставался евреем.
"- Не потому ли нигерийских евреев считают богатыми…", – писал Мбонго.
– Стоп, – остановил себя Хилель. – Это я, кажется, уже использовал.
И он отдал Хайму афоризм Генриха Гейне:
"- Борода не делает козла раввином", – писал теперь Мбонго.
Нигерийскому классику он вообще подарил почти всю прозу Гейне, перенеся действие из Германии девятнадцатого века в Африку шестнадцатого.
В одном лишь континентальном Китае Гур создал четырех величайших еврейских писателей – двух юмористов и двух сатириков. И все были на "ЛАО" – Лао Дзи, Лао Бэ, Лао Дун и Лао Лао.
И у каждого был свой, совершенно своеобразный, неповторимый почерк. И это было неудивительно – Хилель отдал им все лучшее, что было создано Марком Твеном, Бабелем и Аристофаном.
Все они родились в жалкой фанзе, отцы их по колено в воде сажали рис, матери собирали жень-шень.
Гур придумывал имена, места рождений, даты появления на свет, цвет глаз и кожи. Все африканские писатели у него родились в хижинах вдоль Нила, отцы их охотились на крокодилов – и одного отца даже проглотили, матери собирали кокосовые орехи, и не будем вспоминать, что с одной из них сделали под кокосовым деревом.
Детство еврейских писателей Антарктиды было зябким. Обычно они рождались на айсберге, ловили тюленей и питались моржовым мясом…
В сумме Хилель создал двадцать девять величайших еврейских классиков, четверо из которых могли быть смело отнесены к разряду гениальных.
Ни одному из этих писателей не суждено было умереть естественной смертью – все они трагически погибали.
Великого еврейского писателя Индостана убили сигхи, а труп его бросили грифам. С Качабамбы сняли скальп. Шмудсен – замерз. Шуламит Кукарача погибла, упав с бананового дерева. Всех еврейских прозаиков Африки съели антисемиты-людоеды, и только двое угодили в пасть к ягуару…
Когда Хилель читал Рафи произведения авторов антологии – тот хватался от смеха за живот и вываливался из кресла. Когда он рассказывал ему их биографии – Рафи рыдал, слезы текли на деловые бумаги.
– Какой кошмар! – вздыхал он.
– А вы что думали?! – отвечал Хилель. – Нелегка судьба средневекового индонезийского еврея!
– Но до такой степени?!
– Жизнь еврея – жизнь юмориста! – философски объяснил Хилель, – хочешь насмешить – наплачешься!
– Неужели с Качабамбы сняли скальп? – не успокаивался Рафи.
– Вы хотели бы увидеть его череп? – деловито осведомлялся Гур.
– Что вы, что вы, я потом не усну!
– А то пожалуйста – он выставлен в музее Диаспоры. И замороженный Шмудсен, в довольно хорошем состоянии.
– Нет, нет, благодарю вас, давайте лучше почитаем Шуламит Кукарачу – ничего более смешного я не знаю…
Вскоре влияние еврейских юмористов на Рафи приняло несколько странные формы – он вдруг перестал покупать дома и даже продавать их.
Целые дни Гольдшлаг проводил с Хилелем, слушая горький еврейский юмор. Он беседовал с ироничным бен Синой, смеялся и плакал с Тевье-молочником, окунался в жизнь хасидских местечек, слушая мудрые притчи цадиков, разгуливал с бесшабашным Беней Криком и понял, что печаль – великий грех, а где смех – там Бог. Смехом разрывал он трагическую завесу бытия.