Смех что-то прорвал внутри у Рафи – и он вынырнул на солнечную поверхность, в хорошем настроении. Давно уже у него не было такого настроения, даже после удачной продажи дома, даже двух…
Он стал весел, как когда-то, давным-давно, когда был беден. Жизнь изменилась – он влюбился в острое слово. Небо стало выше, чувства острее. Где только не ржали они с капитаном ВВС – на улочках Марэ, в Компьенском лесу, в парках Версаля, а однажды, слушая Менделя Маранца, Рафи от смеха чуть не упал с моста Мирабо в Сену.
Смех прочистил Рафи, и внезапно он перестал шутить.
– Знаете что, – сказал он однажды Хилелю, – давайте не будем печатать юмор Гольдшлага. Лучше отдать два тома хасидским историям. Вы не против?
Рафи начал писать акварели, занялся ваянием и швырнул изрядную сумму на памятник Чарли Чаплину, узнав, что тот – еврей.
– По слухам, – предупредил Хилель, – конкретных доказательств не имеется.
– Не важно, – ответил Рафи, – для меня он еврей!
Вдруг он влюбился в юную израильтянку, подарил ей развалины хижины у Нила, где по данным Хилеля жил Мбонго, купил ей полное собрание сочинений Шолом-Алейхема и сыграл веселую свадьбу, где тамадой был Гур – двести гостей валялись от смеха на весеннй траве. Они подружились, и Рафи иногда с тоской думал, что капитан скоро вернется в свой Иерусалим.
– Может, останетесь в Париже? – как-то предложил он.
– Не могу, – ответил Хилель, – я иерусалимец в пятом поколении, вот закончу антологию – и домой!
И он принялся за японского еврея Урия Ямомоту…
Так шел день за днем, Хилель перебирался благополучно из Японии в Африку, из Африки в Австралию и вдруг, когда он плыл из Кюрасао к Камбодже, где собирался создать величайшего камбоджийского сатирика тринадцатого века Моше Суанака, произошло кораблекрушение – Рафи вдруг захотелось, чтобы об их уникальной работе узнали академики.
– Хилель, – сказал он, – а почему бы не показать наш труд под Куполом. Нашим бессмертным?
Капитану это не понравилось, он вообще с предубеждением относился к бессмертным – возможно, потому, что сам был смертен.
– Зачем? – просто спросил он.
– Пусть знают, – ответил Рафи, – какие у нас были титаны и кто действительно бессмертен!
– Но антология еще не готова.
– Покажем то, что есть, – настаивал Рафи, и вновь добавил: Пусть знают наших!
И капитан понял, что корабль начинает тонуть.
– Тогда дайте аванс, – заявил он, – без аванса к бессмертным не пойду!
– После двенадцатого тома, – ответил Гольдшлаг, – как договаривались.
– Я бомбил атомный реактор, – напомнил Хилель.
– После двенадцатого, – повторил Рафи, и капитан понес бессмертным свою антологию без аванса…
Академики были поражены. Ни один из них даже представить себе не мог, сколько великих писателей он не знает, пусть даже и еврейских. А один из бессмертных, можно сказать – самый бессмертный из бессмертных – вдруг умер.
"- Прожить семьдесят лет и не знать Мбонго, – писал он в своей предсмертной записке, – никчемная жизнь! Оревуар, мсье!"
Оставшиеся в живых бессмертные давали восторженные рецензии. Особенно воспевали того же Мбонго. Все сходились на том, что из него вышел великий немецкий писатель Генрих Гейне, который, чего там лукавить, просто-напросто перенес все сюжеты Мбонго из Африки шестнадцатого века в свою Германию девятнадцатого.
Бессмертные обвиняли Гейне в плагиате.
Шуламит Кукарача своей язвительностью и едкой сатирой напоминала Джонатана Свифта, но так как жила на пару веков раньше, то и Свифт, получалось, вышел из нее.
Всех поразил Петроний, автор "Сатирикона", который, как оказалось, все сдул с Лао Лао.
Классики мировой литературы летели со своих пьедесталов один за другим.
Когда упал Мольер, сдувший, как выяснилось, "Тартюфа" с антарктического еврея Шмудсена, червь сомнения закрался в души бессметных.
Они не были уверены в Генрихе Гейне, но в том, что их благородный Мольер ничего ни у кого не тащил – они не сомневались, и один бессмертный – чтоб он сдох! – потребовал оригиналы.
Хилель написал бы и оригиналы, но индонезийского он не знал, и с хинди у него были проблемы, и даже на китайском он не говорил.
– Зачем вам оригиналы, – удивился он, – Шмудсен писал на самоедском наречии! Или вы знаете хинди с китайским?
Оказалось, что несколько бессмертных знало, а один даже выкрикнул "Мго!", что на ирокезском означало "Еще и как!"
"- Конечно, – подумал Хилель, – когда живешь и не умираешь, и не бомбишь атомный реактор – можно выучить и уйгурийскпй. Пустил бы я вас на территории – увидели бы, какие вы бессмертные…"
– В оригинале не так смешно, – продолжан он, – великий французский язык позволяет…
Бессмертные настаивали.
– Бикицер, – сказал Хилель, – оригиналы потеряны.
– Позвольте, а с чего ж вы делали переводы?
– Не забывайте – я летчик, – напомнил Хилель, сел в самолет и улетел в Израиль.
Вскоре по возвращению его послали в Южный Ливан, где он погиб от пули "Хизбаллы".
На его похороны прилетел Рафи.
Было жаркое солнце, гроб был накрыт бело-голубым флагом.
Впервые за долгие годы Рафи плакал.
Раздались залпы салюта. Он подошел к краю могилы.