Как я уже говорил, это может быть последним моим путешествием. Как тот старый волк, зверь, что бежит по собственным линиям – маршрутами, тропами, ничего общего с картами и границами. Почувствую ли я это, когда подберемся мы к последней точке моей, к середке истории, моей истории? Или Фрэнка? Будет ли то конец?
Пока я был жив, иногда размышлял: чем все это увенчается, когда тушка испустит дух? Для кого-то след в мире – это его работа: изобрел человек что-то, или написал книгу, или дал имя свое небоскребу или мосту. Из того, что останется после меня, я имени своего не дал ничему – за вычетом жены и детей.
И все же, бывало, еду на танцы, навещаю инвалида, привязанного к дому, – и горжусь поверхностью шоссе у себя под колесами, будто это произведение искусства. Потому что это мы с ребятами ровняли обочины на той же неделе, а может, годами выглаживали этот самый участок дороги. На скорую руку работа никогда не делалась, справедливости ради добавлю, а все неспешно да прилежно.
Катился я по той дороге и думал себе: вот на что ты кладешь свои дни, и ничего в том стыдного. Что-то добавляешь к каждой поездке теми трассами и шоссейками. Колеса и ноги, а то и, бывает, копыто или лапа – всем им можно странствовать, размышляя о том, куда направляются они, и нисколечко не замечать гладкости дороги, которую они выбрали. Разговоров не оберешься, только когда неполадка случается.
Наверное, жизнь человека продолжается в людских умах: вот тот незримый след, который оставляешь. Многим я буду памятен целительством, а то и вообще об этом человек не задумается, как только шагнет за порог. Что б там ни было у меня в руках, оно несло кой-какое облегчение людям. И прочим созданьям. Помню, лечил как-то раз лошадь, в скверном она была состоянии – ужасные ветры в брюхе. Леди Барроу. Прекрасная зверюга, мускулистая, в хороший день выше своего роста прыгала. Вышел я тогда из ее стойла, а она лежит мирно, и я подумал: это животное имеет столько же понятия о том, что сейчас случилось, сколько и я. Странное дело, я тогда лучше почувствовал, каково это – быть животным. Как ласточка пролетает половину света белого и обратно в то же самое гнездо под тем же самым карнизом. Так, будто есть в нас инстинкт дома, а натура наша – дом всякой твари. Моим инстинктом дома было целительство.
Я получил от отца нечто редкое. Вопреки себе самому в конце концов исполнил свое обязательство – передал дар. Но вот поди ж ты, а теперь и не могу сказать, есть ли он у Фрэнка и кем Фрэнк постепенно станет. Он весь в узлы вяжется. Может, та история с Летти и с тем, что тогда случилось, подложила ему свинью. И это не считая Берни и его двух пенсов во всем этом.
В мыслях о том, что я по себе оставил и чем буду памятен, трачу время впустую. Не буду я памятен никак – ну или почти никак. Не на первом ли ряду мне досталось место в последней-распоследней главе… как она там называется, та, которая после конца? Эпилог. Вот он, эпилог в развитии. Кто ж откажется? Мне везло, пока жив был, – и покойник я везучий: ускользнул из деревянного ящика в само дерево.
Эта маленькое деревянное узилище даровало мне освобождение, какого я сроду не переживал. Если удастся сбежать из него, придется решать, куда податься и что делать дальше. Похоже, теперь все в руках у Фрэнка. Одно скажу: к чему б ни вела вылазка эта, второе пришествие, я готов двигаться этой тропой.
Скок заставляет нас искать выкрашенный в синий с белым дом, в саду перед ним целый выводок гномов, а также грот. Как только я замечаю кивающую нам Деву Марию, Скок резко сворачивает влево. Выкатываемся на дорогу, которая постепенно превращается в узкую аллею с высокими обочинами и густой травой, ширины в ней – на одну машину. Дальше едем мимо купы деревьев, за ними мелькает синева моря. Чумовая дорожка, ни за что б по такой не поехал. Выкатываемся на площадку, где уже стоит парочка машин, и Скок объявляет, что мы на месте. Для мощной толпы, которую он обещал, тут как-то тихо.
Прямиком на пляж дорожки никакой нету, поскольку там, где мы встали, склон довольно резко обрывается вниз, но Скок замечает тропу, которая ведет назад в деревья. В ту сторону указывает и деревянный знак, на нем надпись краской “Бодега Чудси”. Проходим мимо груды черных мешков для мусора и ящиков с пустыми бутылками. За деревьями оказываемся прямиком на каменистом пляже. Для начала – ни звукоусилителей тут, ни огней, ни полуголых танцующих. С ходу кажется, будто оказался в тайной нахаловке. Длинный деревянный сарай с косой крышей из гофры, стены наклонные, вокруг всякая недостроенная хрень, здоровенный островерхий шатер типа как на Диком Западе, бельевая веревка с полотенцами на ней. Не разберешь, что к чему крепится. Дальше виднеется грузовой контейнер, какие-то палатки и бытовка. Откуда-то несет дымом барбекю.
– Прямо-таки пляж Бондай[96], блин, – Скок мне.
