И тут он мне выкатывает по полной программе: мне надо выходить из зоны комфорта, что бы это ни значило; мне надо все выяснить – ради Бати; может, у меня есть дар и если мы отыщем ребенка, еще одного сына, станет проще смириться с тем, что Берни – женщина. Он очень убедителен.
Божок все еще рядом со мной, лицом к морю. Я смотрю туда, куда смотрит он.
– Ты почему не спросишь его, чего он сам хочет? – Скок такой.
Может, от дыма, может от еды это, а может, вечерний свет так ложится на воду, или все вместе, но я всю свою сосредоточенность устремляю к Божку.
“Что думаешь, Бать? Хочешь, чтоб я нашел эту Летти Кайли? Или, может, скажешь мне сейчас, был ли у тебя ребенок? Сын, дочка?”
Если прислушаться, покажется, будто волны говорят “да”, когда бьются о берег, и “не”, когда откатываются. “Да” отползает в “не”, покуда не превращается в “дане-даввнуу-давввнушш” и вроде слышится “давай, ну же”. Нет у меня ни сил, ни воли спорить со Скоком. Хер с ним, останемся на ночь.
– Есть у тебя соображения вообще, как ее найти? – спрашивает, закидываясь сидром. – Ту дамочку.
Что-то в этой фразе напоминает мне, как Матерь треплется о шурах-мурах Ричи Моррисси. Непотребство какое-то.
– Знаешь эти программы по телику про семьи и усыновление, всякая такая лабуда? Матерь с Берни от них прутся, – говорю.
– И?
– Для тех программ постоянно проверяют всякие церковные архивы, чтоб отыскивать людей.
– Она могла замуж выйти и сменить имя.
– Ага.
Вспоминаю, что видел в тех программах женщин, которые отказались от детей, и все это хранилось в тайне. Часто никаких записей в церковных книгах не оставалось вообще или они были поддельные. Это же сколько церквей по всему графству нужно прошерстить. Может, сотни. Имя ее болтается у меня в голове, но оно бессвязное, бессмысленное. Летти. Кайли. Пусть Скок и рассуждает насчет разных вариантов того, что мы б могли поделать, мне кажется, оно за пределами наших возможностей. Никогда мы ее не найдем.
– Как считаешь, мать твоя была в курсе? – спрашивает Скок.
Об этом я пока толком не думал. Или о том, что она по этому поводу чувствует. Если она не в курсе, будет мне еще одна заморочка, с которой придется разбираться.
– Понятия не имею.
Надо отлить. Иду в тубзик, голова кругом.
В бытовке очень чисто. Может, потому что туалетом тут и женщины пользуются. Две кабинки. Куча сообщений на стенах. Не всякое обычное говно, какое в мужских сортирах бывает. Скорее всякое странное – вроде того, что Мосси пишет на своих открытках Матери. Надо развесить их в туалете дома. Будет на что смотреть. Задумываюсь о Розе, ее бане и прочей лавочке. Вычурные уборные – как вам такое? Видать, есть в этом какой-то смысл: мы тут немало времени проводим, так чего ж не обустроить все поинтересней.
Что это у нас тут на двери?
НЕ ВСЯК, КТО БОДЯЖИТ, ПРОПАЩИЙ[99]
Или… бродяжит? Ага, бродяжит.
ЗРЯЧИЕ ЗРАКИ ВРАКИ
ЗРЯТ И ВО МРАКЕ[100]
В этот не очень врубаюсь.
ПРОРВА ТРУДА, ДА ВСЁ БЕЗ РЫБКИ ИЗ ПРУДА
Это точно.
А ЧТО, ЕСЛИ СРЕДСТВО ОТ РАКА
ОКАЗАЛОСЬ ЗАПЕРТЫМ В УМЕ ЧЕЛОВЕКА,
КОТОРОМУ НЕ ПО КАРМАНУ ОБРАЗОВАНИЕ?
Тут пришлось задуматься на пару минут. Может ли что-то оказаться запертым у тебя в уме и ждать своего часа? Оно либо там есть, либо его там нету. Некоторые рисунки на стене – довольно художественные. Один и на потолке имеется – рука Божья тянется, известно чьего авторства. Но навстречу ему тянется не человек, а осьминог. Смешно.
– “Врач, исцелися сам”, – произношу вслух. Такое Батя говаривал, залив в себя сколько-то выпивки. Может, под этим “исцелися сам” имел в виду кого-то еще. Нечистая совесть? Задам этот вопрос Божку, когда выйду отсюда. Надо записать на стенке.
На умывальнике странное с виду мыло. В нем обрывки водорослей. Свое мыло делают. Живут на пляже. Люди вот так отключаются от всех сетей, умеют идти своим путем. От мыла пахнет травами, а также морем. Вся эта тема с запахами и с блядским тем порошком, какой миссис Э-Би дала Скоку. Может, мел, подкрашенная вода, но Скок-то верит – на четыре сотни фунтов у него вера. Может, все сводится к тому, во что веришь, во что верят люди вокруг. Если Берни исходно верил в то, о чем мне только теперь рассказал, могло ли оно оказаться мощнее того, во что я верил насчет себя и дара? В себя я верил недостаточно крепко.
Выхожу на улицу, а там свет оказывается слишком резким; будто сто лет прошло с тех пор, как я зашел в бытовку. Сколько-то времени даю глазам привыкнуть. Стою, пытаюсь вспомнить, что я там прочел только что, но в голове пусто.
Звонит мой телефон. Берни.
– Ты где?
– Со Скоком уехал. А вы где?
– Пока еще в Лондоне.
Ну конечно, я и забыл.
– Как дела?
– Айлин выносит мне мозг. Непотребные тела в непосредственной близости. Иисусе слезный, эти ее язвы на ногах.
– Матерь при тебе? Дай ей трубку.
