Бертран фон Ланге очнулся в тот момент, когда под ноги ему свалилось тело Сэма и неуклюже завозилось в свете уличных фонарей, стараясь перевернуться на спину. Маркиз от неожиданности замер, не слишком понимая, что делать дальше и успеет ли он помочь Венту. И нужно ли это делать, рискуя собой? Но на всякий случай их светлость успел перехватить трость так, чтобы можно было нанести удар набалдашником. В этот момент Вент сложился пополам и неловко свалился на землю, извиваясь как червяк.
Любовник баронессы с совершенно безумным лицом повернулся к их светлости, мгновенно оказался рядом, выдернул трость из ослабевших пальцев Бертрана и, совершенно не чинясь, нанёс удар этой самой тростью по лицу бедного маркиза…
Этот подлый удар завершил драку: их светлость упал на колени, хватаясь за разбитые губы и с ужасом ощущая, что между пальцами струится кровь... его, маркиза Бертрана фон Ланге, кровь! От открыл рот и закашлялся, сплёвывая остатки зубов и не имея сил сопротивляться. А мерзавец любовник, переломив трость об колено, швырнул остатки в поверженного маркиза. Затем, не обращая больше ни на кого внимания, он кинулся в темноту, на звук: туда, где скулила его дурная псина, и, подхватив животное на руки, бегом вернулся к дверям дома баронессы. В дверь он постучать не мог, потому со всей дури просто пнул её.
Скорее всего, слуги услышали звуки драки и уже собирались у дверей, чтобы выйти и проверить, что там. Именно поэтому дверь распахнулась почти мгновенно, и мужчина с собакой на руках исчез среди уже собравшихся лакеев, с дубинками и фонарями.
На улице остались господин маркиз, очень осторожно ощупывающий языком дырку на месте двух выбитых зубов, и острый осколок третьего, и его подручные, которые сейчас, сидя на влажной земле, пытались очухаться. Сэм ныл, что у него сломана нога, и стонал, прося помочь подняться.
С трудом сдерживая слёзы жалости к себе и жалея, что не приказал подручным взять с собой ножи, маркиз с трудом дохромал до кареты и повелел:
- Шрошно домой...
Подручные его светлости остались на площади. Их судьба маркиза не беспокоила совершенно.
Эльза сидела, задумчиво постукивая кончиками пальцев по столу, и размышляла: «Ну хорошо, допустим, мы не поняли друг друга… Если он не врёт, а похоже таки не врёт, то сам по себе он, оказывается, совсем неплохой парень. Даже эта его глупость с ходом в канцелярию… Ну, желание быстренько отомстить понять можно. Делать-то с этим всем теперь что? Сидеть и терпеливо ждать ещё семь лет, пока можно будет оформить развод? Как-то это совсем за гранью. Хотя, если вспомнить маркиза фон Ланге… Торопиться мне особенно некуда. Если так подумать, то за всё это время я не встретила ни одного мужика, за которого не то чтобы замуж выйти хотелось, а хотя бы «к телу» его допустить. Все они по большей части страдают мизогинией*, проматывают родительские деньги и спят со всеми, кто скажет «да». Понятно, что при дворе больше отирается всякая плесень. Наверное, есть и нормальные мужчины. Но где их найти? А впустить в свою жизнь болвана, который свято уверен, что у женщины нет мозгов и Господь создал её для развлечения мужчин – это так себе идея».
Мысли были не просто грустные, а скорее тоскливые, так как возвращалась к ним Эльза уже не в первый раз. Пока она формально числилась замужем, появления мужчины в своей жизни она не хотела принципиально: дорожила репутацией. Но ведь телу не прикажешь, и мысли эти нет-нет, да и появлялись. К мужикам она присматривалась и присматривалась весьма внимательно, с точки зрения предыдущего своего жизненного опыта.
При герцогском дворе существовали экземпляры получше и похуже. Получше, как ни странно, были военные. Особенно те, кто в годах и давно женат. Им приходилось проливать чужую кровь и рисковать своей жизнью. Они хоть сколько-то ценили свои семьи и жён, а главное, имели понятие о чести. У офицеров существовал воинский кодекс, который они старались не нарушать. Именно этот кодекс и накладывал на них такой своеобразный отпечаток.
В остальном же мужской контингент был тоскливо однообразен. Это или достаточно богатый человек, землевладелец, снимающий три шкуры со своих крестьян и приезжающий во дворец герцога развлекаться и тратить деньги, или же благородные по рождению, но нищие субъекты, готовые лебезить перед каждым, от кого можно ждать подарок или, хотя бы, шикарный ужин с вином. Такие лизоблюды даже не стеснялись служить жиголо у богатых женщин. Да и в целом этот мир к высокородным альфонсам относился сильно снисходительнее, чем, например, к любовницам. Умение жить за счёт богатой женщины служило даже этаким поводом для хвастовства.
Эльза же, воспитанная на совершенно других принципах, только брезгливо морщила нос, когда к ней пытались приблизиться такие слизняки. На их фоне даже маркиз казался высокоморальным человеком.