Ариф говорил мягко, почти умоляюще, но с каждым словом Ясмин все больше приходила в бешенство. Она вскочила. Это ему пора посмотреть правде в глаза, услышать парочку суровых истин.
Горячиться бессмысленно. Нужно быть мудрее. Ариф не умеет вовремя остановиться.
– Ладно. – Ясмин постаралась говорить спокойно. – Значит, он злодей, а я слабачка. А как насчет Ма?
– Что насчет нее?
– Почему она нас не защищала?
– Защищала? Что за хрень ты несешь?
– Не знаю, – ответила Ясмин.
Он рассмеялся, качая головой.
– Чего ты ржешь?
– Твой автобус только что прошел.
Она обернулась. Зад автобуса рывками удалялся по дороге.
– Блин. Почему ты мне не сказал?
– Мы слишком классно развлекались.
Она села, и брат ущипнул ее за руку:
– Я его не видел. То есть, когда увидел, было слишком поздно.
– Наплевать.
Некоторое время они ждали молча.
– Ты спросила Ранию насчет документалки?
– А, да. Она согласна. Как продвигается?
– Потихоньку. Я в процессе. Этот фильм станет моей визитной карточкой, когда буду обходить все телевизионные продюсерские компании.
– Молодец. – Она любя толкнула его локтем. – Наверное, здесь полно исламофобов, у которых можно взять интервью. – Она показала на свастику, намалеванную на стене остановки.
– Мне тут нравится. Хотя бы ясно, что к чему. Не то что в Таттон-Хилл, где люди скрывают свои предрассудки.
– Надеюсь, ты понимаешь, что не все белые – расисты? – беззлобно рассмеялась она. – По крайней мере, не Джо, Люси, Ла-Ла и Джанин.
– Я говорил про отца.
– Значит, он тоже теперь расист!..
– Он предубежден. Баба предубежден против Люси. Ты же видела, как он с ней обошелся.
– Он был вежлив.
– Вежлив, ага. Посчитал ее за шваль.
– Ох, Ариф… – Но Ясмин нечего было возразить. – Он изменит свое мнение. Просто все вышло очень неудачно. Наверное, он был немножко в шоке, когда узнал обо всем таким образом.
– Не надо его оправдывать.
– Извини. Больше не буду. Слушай, вы будете растить дочь мусульманкой или христианкой? Вы с Люси обсуждали эту тему?
– Все не так сложно, – ответил Ариф. – Мы верим в Иисуса, он пророк, мы его почитаем, так что Рождество – это о’кей, а что еще нужно? Больше они ни во что и не верят.
– Наверное, ты прав. – Ясмин радовалась, что пропустила тот первый автобус.
Он поднялся:
– Вон идет твой.
Через минуту автобус, грохоча, остановился, и дверцы с шипением открылись.
– Увидимся… Не знаю когда, но скоро. – Ясмин забралась внутрь и, когда двери закрывались, обернулась. – Кстати, Ариф, мне нравится твоя прическа.
Проведя банковской картой по считывателю, она села внизу и помахала брату. Автобус двинулся прочь.
Ариф сложил ладони рупором у рта и прокричал:
– Будь четкой, Апа!
Ясмин не собиралась приходить и теперь жалела, что все-таки пришла. Было почти десять вечера. До пяти она была на дежурстве, а потом еще час ждала, пока закончится дежурство Джо, после чего они вместе отправились в Примроуз-Хилл на рождественский ужин с Гарриет, восемью ее друзьями, Ма и Вспышкой. Гарриет наняла (одному Богу известно, за какие деньги) частного повара-француза и двух подавальщиц, которых Ясмин определила для себя как полячек. Тем не менее ужин оказался изнурительным.
А потом она вызвала «Убер» и потащилась ночевать домой в южную часть города, чтобы проведать Бабу. Теперь стало ясно, что это было ошибкой. Они сидели друг против друга за кухонным столом, поскольку он настоял на том, чтобы положить ей поесть, хотя она и возражала, что не голодна. Сам Шаокат утверждал, что уже поужинал, но выглядел худым как никогда. От него разило виски. Судя по тому, как он вычерпнул ей на тарелку водянистого карри, он был пьян и зол.
Вчера, когда она позвонила, чтобы пожелать счастливого Рождества, Баба притворился удивленным. «Это всего лишь очередной день», – ответил он, имея в виду «очередной день в одиночестве». «Если ты в настроении для благотворительности, – сказал он, – позвони мистеру Хартли, он весь день сидит один на один с кошкой. Он скучает по твоей матери. И скорее всего, питается кошачьими консервами».
Благотворительность. Вот почему у него такой разъяренный вид. Он решил, что она здесь из жалости.
– Заявляешься сюда в полночь, будто в ночлежку! – произнес Баба, вставая. – Я подаю на стол, а ты даже не притрагиваешься к тарелке! Вот какова твоя благодарность. – Он навис над Ясмин, и она снова уловила в его дыхании запах виски. На Бабе был коричневый спортивный костюм, застегнутый до подбородка. Из ушей торчали седые волоски.
– Сейчас всего десять вечера, – возразила она сдуру.
– Мне известно, который час. – Он взял сковороду, с которой накладывал ей еду.
