Брак по любви полностью

– Прости. Я думала, ты будешь рад, что… рад меня видеть. Прости, что так поздно. Я сегодня работала. Рассказать? Дежурный консультант пришел в костюме Санта-Клауса, и мы раздавали пациентам подарки. По традиции консультант… – Ясмин осеклась под его негодующим взглядом.

– Я знаком с традициями английских больниц. Яйца курицу не учат!

– Да, я знаю, но от этого консультанта никак не ожидаешь, что он наденет накладные бороду и живот. Кстати, помнишь, я рассказывала тебе про пациентку, которая все никак не выпишется из отделения… – Пеппердайн отодвинул свою длинную белую бороду, подставляя щеку под рождественский поцелуй миссис Антоновой, и у Ясмин кольнуло в животе. – Я здесь, потому что волнуюсь за тебя, – сказала она. – Мы все за тебя волнуемся. Мы не хотим, чтобы тебе было одиноко.

Баба уставился на большую чугунную сковороду с длинной ручкой, которую по-прежнему держал в руке.

– Мы не хотим, чтобы тебе… – повторила она, и Баба швырнул сковороду через всю кухню. Сковородка врезалась в буфет, с чудовищным лязгом ударилась о столешницу и грохнулась на пол. Дребезжание постепенно сменилось пугающей тишиной.

– Катитесь вы все к чертям.

У Ясмин зазвенело в ушах. Щеки ожгло, словно отец надавал ей пощечин.

– Я приберусь, – прошептала она. Потом, стараясь овладеть голосом: – Баба, у тебя усталый вид. Кажется, тебе лучше поспать.

– Не указывай мне. Это мой дом. – Обойдя брызги, Шаокат достал из шкафчика бутылку Johnnie Walker и щедро плеснул виски себе в стакан. – Не хочешь жить здесь – выметайся. Живи со своим дружком и матерью. Я ни слова не скажу. Но заявляться сюда и оскорблять меня? Давай, проваливай. – Он залпом выпил.

– Прости. – В последнее время Ясмин ночевала дома все реже. Кроме того, Баба прав: она и в самом деле пришла из жалости. – Наверное, тебе было одиноко.

– Да что ты в этом понимаешь? По-твоему, я не выношу одиночества? Ты сама не знаешь, о чем говоришь.

Ясмин сглотнула. Она отчаянно хотела уйти и столь же отчаянно старалась этого не показывать.

– Я расскажу тебе, что такое одиночество, раз ты не понимаешь. – Баба налил себе еще порцию. – Это значит не знать собственной матери, в раннем детстве лишиться отца и быть отосланным прочь. Это значит работать и спать на улице. Понятно? Тебе никогда не понять. Ты и твой брат… два сапога пара!

– Баба, я здесь. – Но она сказала это так тихо, что он не услышал.

– Что для тебя одиночество? Провести часок-другой в своей спальне? Ты жалеешь себя? По-твоему, учеба тебя обременяет? Думаешь, мне было легче? Если ты хоть раз испытаешь одиночество, которое познал я, оно… оно… – Шаокат скрючил пальцы и с усилием попытался стиснуть ладони, сражаясь с невидимым силовым полем. – Оно тебя раздавит! Ты от него умрешь. – Он тяжело дышал от напряжения.

– Баба, мне жаль.

Он уставился на нее, и у Ясмин закололо в затылке. Зря она не переоделась из этого платья с широкими просвечивающими рукавами и коротким подолом, из-под которого, когда она садилась, показывались черные нейлоновые колготки.

– Тебе жаль. – Он шагнул к ней, и она отшатнулась.

Баба замер как вкопанный. Изумленно. Потрясенно. Оскорбленно.

Наконец он заговорил:

– Я чудовище?

– Нет, Баба, – прохрипела она.

Он медленно зашевелился и сел – осторожно, медленно – за стол напротив нее.

– Мини, – сказал он, – иди ко мне. Подойди. Встань рядом со мной.

– Не хочу.

– Моя Мини. – Глаза Шаоката под седыми зарослями бровей стали пепельно-черными, пламя в них угасло. – Почему, что случилось?

– Я просто не хочу.

– Ладно. – Он повозился с очками, потом отложил их в сторону. Долгих несколько секунд слышался только звук его затрудненного дыхания, слабое тиканье в стенах и тихое гудение старого котла, обогревающего дом. Этот кусочек рая на земле. Сейчас он вовсе не казался райским уголком.

– Ладно. Ладно, – повторил Баба. – Отныне я больше ни о чем тебя не попрошу. Только об одном: никогда не забывай – что бы я ни делал, я старался в меру своих сил. – Он склонил голову и, что-то неслышно пробормотав, снова взглянул на Ясмин. – Я сделал все что мог для вас, для моей семьи. Для тебя, твоего брата и вашей матери. Если я не удовлетворял стандартам, если в чем-то вас подвел… Но я старался выполнять свой долг и испытываю великое уважение к вашей матери. – Он надел свои очки в толстой оправе и поднялся. – Помни это, Мини. Пожалуйста.

– Хорошо, Баба.

– Это все, о чем я прошу. – Шаокат рассеянно погладил стол, словно в благодарность за устойчивость. Воинственный настрой его покинул. – Меня ждут мои журналы. Пора учиться, – добавил он с улыбкой, подшучивая над собственным бесконечным и бессмысленным самосовершенствованием. – Надеюсь, у тебя все хорошо с учебой. Скоро экзамен, не так ли?

– Да, и, кажется, все отлично.

– Хорошо. Что ж. Спокойной ночи. – Он повернулся, чтобы уйти.

– Баба… Я, наверное, вернусь в Примроуз-Хилл. – Ясмин не хотелось ночевать в своей спальне. С каждым приездом ей все больше казалось, что комната принадлежит какому-то погибшему ребенку. Сегодня оставаться там было бы невыносимо.

Баба кивнул.