Запасного плана на случай поражения не было, ибо и поражения быть не могло. Устройство электроэнцефалографа и запись энцефалограммы ясно показали трансцендентному сознанию Медузы, чего недостает обычному человеческому разуму, чтобы стать разумом общим. Изготовить ловушку для человечества оказалось не слишком сложно: во многих его проявлениях – в том, как люди бессознательно подражают другим, как друзья вдалеке друг от друга одновременно садятся за стол и пишут друг другу схожие письма, как любой коллектив, будь то картель, комиссия, толпа или народ, избирает себе лидера и начинает следовать за ним, виделся живой и мощный потенциал, прочное основание для коллективного разума. О том, сможет ли (вос) соединенное человечество продолжать существование, превратившись в единую сверхличность, Медуза не задумывалась: какая разница? Едва слившись друг с другом, оно сольется и с Медузой, ибо она всегда (не «почти всегда», не «практически всегда», а именно ВСЕГДА) беспрепятственно проникает в коллективный разум, стоит лишь его коснуться.
Итак, автоматический завод погрузился в молчание; серебристые сферы бесшумно выкатились в центр распаханной равнины, открыв люки, собрали в себя «танки» – проекторы с журавлиными шеями, взлетели и помчались в разные концы земли, готовые разместить проекторы везде, где их излучение (отчасти звуковая волна, отчасти нечто иное) достигнет больших человеческих масс. До всех людей излучение не доберется, – но дойдет до большинства, а оставшихся коллективный разум сам втянет в свою орбиту. Никто не избежит его притяжения: не сможет, да и не захочет. А затем Гарлик совокупится с этим новым, единым, безупречным существом, всеет в него крохотную частицу себя – и в миг слияния этой частицы с яйцеклеткой Медуза охватит человечество так же, как кристаллизуется перенасыщенный раствор.
Шерон Бревикс скорчилась на отмели каменистого берега ручья. Она умирала.
Накануне шагала целый день, но так и не нашла ни моря, ни города, ни людей. Билли рассказывал: если потеряешься, надо просто найти реку и идти по течению – все реки впадают в моря, а на берегу обязательно будет город или люди. Так что, едва рассвело, Шерон направилась по течению вперед. Остаться на дороге и ждать, пока кто-нибудь проедет мимо, ей не пришло в голову; она была уверена, что находится вблизи шоссе и что рано или поздно кто-нибудь ее найдет. Пройдя вдоль реки час, никого и ничего не видя и не слыша, она не сообразила, что уходит от дороги все дальше.
В конце концов, ей было всего четыре года.
К десяти утра ей страшно хотелось есть. К полудню уже живот подводило от голода. Она захныкала, один раз даже села и поревела как следует, но потом встала и пошла дальше. Она уже так долго идет, думала Шерон, море наверняка где-то совсем неподалеку! (Море было от нее в тысяче двухстах милях, но этого Шерон не знала.) Днем она немного поспала, а проснувшись, обнаружила на кустах малину. Рвала и ела ягоды, пока ее не ужалила оса; тогда Шерон с криком убежала. Снова нашла свой ручей и шагала вдоль него, пока не стемнело.
Теперь было уже совсем темно, и Шерон умирала. Чувствовала она себя даже лучше прежнего; точнее сказать, ничего особенного не чувствовала, кроме голода. Голод не уменьшал все иные ощущения, но милосердно их приглушал. Страх, холод, даже одиночество в присутствии этого острого голода меркли, как звезды в полдень. В суете переезда, а затем в двухдневном путешествии Шерон ела меньше обычного; а ведь четырехлетнему ребенку и так-то немного нужно, чтобы выбиться из сил.
После полуночи ее тревожный сон сменился иным состоянием, более глубоким и опасным. Она больше не вздрагивала на холодном ветру, не чувствовала покалывания в онемевших руках и ногах. Шерон спала сидя, наполовину втиснувшись спиной и боком в крохотную «пещерку» в скале. Проснувшись утром, скорее всего, уже не сумела бы встать, едва ли могла бы даже ползти. Но…
Шерон подняла голову: ее разбудил какой-то звук. Сперва ей показалось, что прямо перед глазами, в нескольких футах от нее, блестит серебристый шарик с рождественской елки. Шерон заморгала, вгляделась – и поняла, что шар, бесшумно спускающийся с ночного неба, на самом деле гораздо дальше и гораздо больше. Затем до нее донесся сердитый рев моторов. Подняв глаза чуть выше, она увидела во тьме мигающие хвостовые огни небольшого самолета; он стремительно несся вниз.
Шерон вскочила на ноги, пошатнулась и схватилась за скалу, чтобы не упасть. Она видела, что огромный шар готов приземлиться на плоскую, травянистую вершину холма милях в трех отсюда. Видела, как самолет, когда шар был всего в тридцати футах от земли, протаранил его носом, и все вместе – самолет, шар и все, что шар нес в своем серебряном чреве – запылало ярким пламенем.
Шерон смотрела на пламя, пока оно не угасло; потом легла, закрыла глаза и продолжила гаснуть сама.
