– Все работало против вас, – с горечью в голосе произнесла я. – Послевоенная Иллирия, неприязнь, а иногда даже ненависть коренных иллирийцев, но… вы любили Оттавию. А лорд Себастьяни своим чудовищным поступком буквально приговорил ее к смерти.
– Моя драгоценная, – ровно ответил менталист, не отрывая взгляда от кристалла. – Я всегда говорил тебе, что надо меньше читать книжки про любовь и больше заниматься полезными вещами.
– Вы лжете. Скажите, что вы ничего не чувствовали к леди Оттавии! Что не переживали из-за ее смерти. Скажите, что вам не было больно, что вы просто отряхнулись и пошли дальше!
Молчание. Я с трудом выдохнула, не веря своим ушам и глазам, и тут же сжалась в мучительном спазме кровавого кашля. Как он мог слушать все это – и оставаться таким равнодушным?
– Как? – Голос сорвался, глаза обожгли слезы непонимания и горечи. – Как можно быть таким… бесчеловечным? Нечеловеческим. В вас как будто выгорело все, что когда-то делало вас человеком.
Последнее слово словно задело менталиста. Он повернулся – к счастью, Даррен все еще оставался вне поля его зрения – и посмотрел мне прямо в глаза.
– Знаешь, – задумчиво проговорил господин Кауфман, – одно время я думал стереть чувства и тебе, избавить от этой ненужной шелухи, но… – Он вздохнул. – Увы, ты была нужна мне эмоциональной. Женственной. Со всеми свойственными вашему полу ужимками, истериками, пылкими разговорами и горячими фантазиями, столь притягательными для мужчин. Но поверь, моя лилия, бесчувствие освобождает. Там, где была жуткая какофония эмоций, наступает восхитительная тишина. И вместе с ней приходит кристальная ясность.
– И жажда власти.
Он коротко рассмеялся – пустым, лишенным всяческих оттенков смехом.
– Я бы не назвал это жаждой. Абсолютный контроль – это логичный и рациональный следующий шаг. Без старых лордов, столь безвременно покинувших этот мир, во власти образовался вакуум, и нужен подходящий лидер, чтобы его заполнить. Лидер без шелухи в голове.
– То, что вы называете «шелухой в голове», на самом деле является человечностью! – Почти против воли я сорвалась на крик. – Вы вообще способны осознать, сколько чудовищных поступков совершили?
– Это было необходимо, – равнодушно отозвался Кауфман.
– Необходимо? – Слово отдавало во рту едкой горечью. – Я уж не говорю о себе и других несчастных сиротках… Вы даже не пощадили собственную дочь и чуть не убили родного внука! Как вы могли? Вы хоть кого-то в жизни любили?
– Любовь – шелуха и слабость, моя драгоценная. Не любовь ли поставила тебя на колени? – Он покачал головой. – Эх, лилия, мне даже жаль тебя терять. Ты была удивительно гибкой – словно вовсе не имела костей. Никаких внутренних стержней, ничего лишнего.
Меня передернуло от отвращения и осознания его правоты. Да, когда-то я была именно такой – покорной, податливой. Но не теперь.
– А мне не жаль, – со злостью выплюнула я. – Лучше быть мертвой и свободной, чем оставаться марионеткой в руках такого чудовища, как вы.
– Твой выбор.
Он отнял руки от кристалла и, развернувшись, вдруг оказался лицом к лицу с Дарреном, только что освободившимся от пут. На мгновение мальчик замер, крепко прижимая к себе кота, но не успел господин Кауфман сделать и шага навстречу, как Даррен сорвался с места и побежал. Только вместо того, чтобы убежать прочь из цеха и найти Майло, он бросился ко мне. Упал рядом, обхватил тонкими руками мою шею, уткнулся головой в плечо.
– Уходи, уходи, – торопливо зашептала я, но Даррен помотал вихрастой головой и лишь сильнее прижался ко мне.
Господин Кауфман, не сдвинувшись с места, окинул нас холодным равнодушным взглядом. Пожав плечами, будто приняв решение не размениваться на мелочи, менталист положил ладонь на полупрозрачную стеклянную грань. Из последних сил я приподнялась на локтях и притянула Даррена к себе, закрывая спиной от зловещего свечения наполненного циньей артефакта.
Яркая вспышка – и магия, заложенная в красном перстне леди Элейны, активировала кристалл.
Все содрогнулось.
Взрывная волна невероятной мощности прокатилась по цеху, сминая столы и переборки, выбивая окна вместе с оконными рамами, изгибая дугой двери на металлических петлях, подобно прямому удару гигантского кулака.
Я сжалась, притянув к себе мальчика и кота, и замерла в ожидании сотен тысяч осколков, впивающихся в спину, сминающих внутренности, – но ничего не последовало. Огненный шторм, несущий в себе части кристалла, конвейерной ленты и механизмов цеха, прошел над нашими головами, не причинив вреда ни мне, ни Даррену, ни Милорду, и затих, ударившись о стену и не найдя в здании из стекла, металла и камня желанной легковоспламеняющейся добычи. Отдельные столы по углам цеха вспыхнули как щепки, но их было недостаточно, чтобы занялся настоящий пожар. Даже удушающего запаха циньи, способной отравить человека за несколько вдохов, не чувствовалось в воздухе, непрозрачном от пыли и дыма.
