— Выступаем на партсобраниях… Говорим правильные слова… Перед заводскими рабочими выступаем, рассказываем о международном положении. На все вопросы отвечаем. По убеждению своему, открыто, честно…
Он так же внезапно умолк, как начал.
— Ну? — заинтересовался Танцюра. — Давай дальше.
— И они тоже.
— Кто они?
— Они! Не знаю, как их назвать. Которые — не мы. Они тоже говорят правильные слова. Провозглашают те же святые принципы, что и мы с тобой. Вроде бы борются вместе с нами за одно дело.
Он опять умолк.
— Ну, договаривай, раз начал.
— А на самом деле только делают вид, что борются. Святые принципы для них всего лишь маскировочная сетка. Разглагольствуют об одном, а живут совсем по-другому.
— Есть. Водятся, — сказал Танцюра, — отрицать нельзя.
— Почему ж такое возможно, Опанас? Чтоб стяжатель, выжига, кулак — и носил в кармане партбилет?
— Дело временное, Андрюха.
— И почему у них сила? Возможности? Каких нет подчас у честных людей?
— Недолго так будет. Почистимся. Поправим. Отберем у них рычаги и рубильники.
— Ты уверен?
— Как в том, что море — соленое. Историю, брат, на кривой не объедешь. У нее свои законы. Их никто отменить не может. Они самые неукоснительные.
Опанас подошел к окну. Открыл его одной рукой, шумно, но ловко.
— Как другу советую: не делай глубоких обобщений на мелких местах. Некий склизкий тип отбил дешевую бабенку…
— Опанас! Прошу!..
— Спокойно! Дыши глубже. Закаляйся, как сталь.
— Я уж, кажется, того — перекалился…
— Не гнуси. Из тебя еще такого человека можно сделать — сносу не будет. Вкуси яблочка-то.
Опанас сел на кровать, тоже взял упругое холодное яблоко, со скрипом откусил.
— Помнишь, Андрюха, как в конце войны «махались» трофейными часами и зажигалками? Так вот: давай махнемся с тобой?
— Что на что?
— Твою разнесчастную любовь на мою культю.
— Хм!.. Что тебе культя? Ты и с одной рукой удалец.
— Не ври, братишка. Зачем? Не уподобляйся иным писателям, которые изображают нас, военных инвалидов, в опереточном стиле. Горькая это планида, и главное — пожизненная. Сколько раз на день отмечаю: это не для тебя, Опанас. Это тоже не для тебя — для них, для двуруких. Штангу не жиманешь. На гитаре, как бывало, не сыграешь. Девушку любимую и то как надо не обнимешь… Так-то, Бугров. Мне бы твои заботы!
В самом модном ресторане столицы начинался шикарный свадебный банкет, устроенный Яковом Спиридонычем Поздняковым для единственного сына. Ресторан находился в гостинице, построенной на месте бывшего «Яра», где любили некогда кутить московские купцы. И по воле случая — аккурат напротив достопамятного ипподрома, куда в довоенные времена похаживали два приятеля: Яшка Хлопотун и Иван по прозвищу Козак Крючков.
Теперь, лет пятнадцать спустя, восседает Поздняков-старший за роскошным банкетным столом в полной красе — в меру располневший, с легкой проседью в волосах, со значительным выражением лоснящегося лица. Рядом с ним заняли места такие же видные и сановитые сослуживцы.
Гости со стороны невесты, напротив, люди совсем простые: отец — инвалид труда, мать — фабричная швея, два дяди невесты — штамповщики с завода «ЗИС» с женами-домохозяйками, незамужняя тетя — кондукторша трамвая.
Длинные столы составлены в виде буквы «П». Самые почетные гости сидят в центре. Слева заняли места однокурсники жениха и невесты (не все, разумеется). За правым столом — часть институтского руководства, профессуры и некоторые представители общественных органов. Среди них, как ни странно, однорукий морячок Танцюра.
Ради торжественного случая Опанас принарядился, надел свой выходной мичманский мундир с орденами и поблескивающей Золотой Звездочкой. С двух сторон его подпирают плечами еще два Героя Советского Союза — Вилен Вольнов и Сурен Качатрян, один артиллерист, другой летчик-истребитель. Вместе они как бы представляют три рода войск. И Поздняков-старший еще в начале свадьбы не преминул обратить на это внимание своих коллег:
— Смотрите, какие орлы сидят! Товарищи моего Георгия.
Прозвучали обычные свадебные речи, прокричали традиционное «го-о-орько», и тут морячок Танцюра поднялся со своего места. Призвав к вниманию, он представительским голосом произнес:
— Прошу прощения за нарушение устоявшихся традиций. Есть особый тост.
Гости одобрительно зашумели, захлопали в ладоши, закричали: «Просим!», «Давай!», «Героям слово!»
Наконец в большом зале с колоннами и с высоченным потолком воцарилась тишина.
— Мы предлагаем… — твердо произнес Танцюра и сделал многозначительную паузу. В левом, живом кулаке он словно гранату сжимал фужер с пенистым шампанским. Правым, железным — как за столом партсобрания — крепко упирался в белоснежную скатерть. — Мы предлагаем выпить за солдата великой войны, за честного человека и настоящего коммуниста…
Поздняков-старший одобрительно кивал головой. Раскрасневшееся лицо его выражало полное удовлетворение.
— …за Андрея Бугрова!
Три героя залпом выпили шампанское, дружно хлопнули бокалы о паркетный пол и торжественным шагом — в ряд — пошли к выходу.
