Не будь рядом Зойки, он нашел бы, что ответить этим мордоплюям. А она, ничего не заметив, вдруг радостно захлопала в ладоши:
— Едет! Едет Георгий обратно.
Во двор врулил черный лаковый ЗИМ. Из него выскочил оживленный Гошка. Словно бы не заметив Андрея, распорядился:
— Все спроворили, ребята? Увязывайте получше, и поехали. Прошу в машину, Марья Васильевна. Битте зер!
Усадив будущую тещу, Гошка галантно распахнул дверцу перед счастливой Зойкой:
— Прошу, синьорита!
Сияющая Зойка шмыгнула в машину со своими учебниками.
— А Дмитрий Данилыч там по паркету в коляске катается. Пока в комнатах просторно.
— Не упал бы… — забеспокоилась Марья Васильевна.
— Не упадет. Он на первой скорости, — отшутился жених.
Все совершалось словно на сцене. Андрей стоял, прислонившись к стволу безлистого тополя, как единственный невольный зритель.
Мария Васильевна глянула в окошко лимузина на свой опустевший, ободранный дом, всхлипнула громко и начала утирать быстро краснеющий нос платочком.
— Двадцать годов тут прожили… Всю молодость… Детей взрастили…
— Чего ж плакать, Марья Васильевна? — с бодрой задушевностью утешал Гошка, усаживаясь рядом с шофером. — Радоваться надо. В отличной квартире будете жить. Со всеми удобствами.
Он взмахнул перчаткой — сделал знак, чтобы грузовик следовал за ним, и черный ЗИМ плавно выехал на улицу.
Круто, со скрежетом выползла из ворот нагруженная скарбом машина. Четыре наглеца скалились сверху на Андрея, лежа на полосатых матрацах. И ему вспомнилась берлинская подворотня, последний бой за рейхстаг… Феликс… Лопнувшее небо…
Жгучая обида сорвала Бугрова с места. Он рванулся к застрявшей на колдобине машине, одним прыжком перемахнул в кузов и свалился на какой-то тюк. Парни удивленно притихли.
Грузовик вышел на Новослободскую, потом свернул влево и поехал по переулку. Вскоре Андрей увидел большой новый дом с разбросанным вокруг него строительным хламом. Около одного из подъездов стоял черный Гошкин лимузин. В нем никого уже не было.
Андрей спрыгнул с остановившегося грузовика и вошел в подъезд. Светящийся красный квадратик показывал, что лифт занят. Андрей торопливо пошел вверх по лестнице, хотя не знал, на каком этаже новая квартира Калинкиных!.
«Затем иду? — тоскливо думал, поднимаясь. — Пошло и бессмысленно…»
На площадке шестого этажа двери одной квартиры были открыты настежь. В конце освещенного коридора виднелся Гошка. Он снял куртку, свитер красиво облегал его спортивную фигуру. В дверях большой комнаты шофер и Марья Васильевна возились с длинными палками, наверное, гардинными.
Из боковой комнаты вышла Анечка, испуганно вскрикнула, схватила Андрея за руку, потянула его за собой в пустую комнату, резко захлопнула дверь.
Они остались вдвоем. Глаза в глаза.
— Андрей… — прижавшись к его груди, она зарыдала.
— Аня!
Еще миг — и никакая сила их не расторгнет. Они будут вместе всю жизнь. Всегда.
Но она подняла несчастное лицо, жалобно проговорила:
— Прости меня… И уйди…
Распахнулась дверь — в проеме Гошка с молотком в руке, за ним еще четверо.
— Пропустите его! — вскричала Анечка. — Не смейте!
Сжав опущенные кулаки, Андрей медленно пошел на них. Все расступились.
По паркетному коридору шустро подъехал на коляске Дмитрий Данилыч:
— Вот, Андрей, радость у нас какая! Не квартира, а чистый музей!
— Музей! — хрипло подхватил Бугров. — Даже паноптикум!
Чудится: стоит он на берегу зимней речки. Черная мертвая вода течет меж ледяных берегов ровно, неудержимо. Что-то надо сделать ему… Забыл… Перейти речку вброд? Потом атаковать немцев, засевших в траншеях на пригорке?..
Выскочил из-под земли синий поезд. Шибанул теплым резиновым ветерком. Женщина в красной фуражке подбежала, закричала сердито. Безликие люди повели Андрея под руки. Потом понесли на носилках. «Видно, опять меня ляпнуло осколком… Ничего, спасут люди… Или на сей раз все?.. Хватит — пожил, устал… Не хочу больше…»
Откуда-то появился морячок Опанас Танцюра. Из-под больничного халата выпирает согнутая в локте железная рука. Похожа на автомат. И сам он в белом больничном халате словно десантник сорок первого. Так приходили к Андрею ребята из Особого комсомольского батальона, когда он был ранен.
Морячок подмигнул бесстрашным глазом и со стуком выложил на тумбочку пяток примороженных яблок.
— На Зацепском рынке купил! Ну, на чем подорвался? — спросил, садясь на стул верхом. — Излагай!
Андрей молчал. Трудно было разомкнуть высохший рот, двигать языком, говорить. Опанас понял, помог ему:
— Сказали: «Переутомление». С таким диагнозом, братишка, весь наш партком можно сюда положить. На-кось яблочко! Погрей маленько. Помнишь, как промерзший хлеб в траншеях отогревали?
Андрей помнит: прокопченная землянка, печурка, сделанная из перевернутого ведра, на жестяном донце отогреваются кусочки ржаного солдатского хлеба. Пахнет вкусно — как в крестьянской избе…
И он заговорил — будто затвор автомата с предохранителя сорвался:
