— Скажу вам откровенно: мы с Урзулой голосовали за Гитлера. Да. Тогда многие ошибались. Гитлер обещал потрясти богачей и улучшить жизнь маленького человека. А разве мы с Урзулой не были маленькими людьми? Именно! И еще Гитлер обещал уничтожить безработицу. Тысячи берлинцев не имели работы. Люди с хорошей профессией годами бедствовали. Мы с Урзулой очень боялись безработицы: тогда рухнули бы все наши мечты. И вы знаете, Гитлер не обманул — он уничтожил безработицу, дал крупные заказы заводам и фабрикам, начал строить длинные автострады. Все немцы трудились, все радовались. И мы с Урзулой тоже.
— И вы не понимали, что работаете на войну?
— Увы! — Фриц Курд горестно развел руками. — Для тех, кто занимался политикой, возможно, уже тогда было ясно, чем все это кончится. Но для таких, как мы с Урзулой, — нет. Мы всегда держались подальше от политики.
— Неужели вам ни разу не приходилось видеть на улицах гитлеровских головорезов? Они же горланили навесь Берлин: «Сегодня нам принадлежит Германия, завтра — весь мир!»
— Видели. Но мы с Урзулой думали, что эти свиньи дерут глотки спьяну. Нажрались пива — и бахвалятся.
— И вы ни разу не слышали, как кричали люди, которых избивали, волокли в тюремный фургон?
— Слышали. Но мы надеялись, что это скоро кончится. Так обещали нам. Говорили: скоро перебьют коммунистов, установят порядок, и настанет хорошая жизнь.
— И вы верили? — усмехнулся Бугров.
— Верили, — вздохнул Курц. — Верили.
Он вытер чистой бумажкой сухие губы:
— Началась мобилизация. Меня призвали, дали ружье, погнали на войну. Но вначале, по чести говоря, война не показалась мне страшной и неприятной. Это была Франция, которую мне давно хотелось посмотреть. Я побывал в Париже, прогулялся по Елисейским полям, заглянул на Пляс Пигаль, отослал Урзуле три гарнитура тонкого парижского белья, кружевную накидку, роскошную парфюмерию…
— Покупали или… так?
— Что вы! Я честный немец! Правда, французы делали нам большую скидку. Все этим пользовались, и я тоже. Почему же, собственно, нет? Потом нас, к сожалению, перебросили в Россию. О! Тут началась совсем иная война! Еще когда эшелон проходил через пограничные леса в Белоруссии, нас обстрелял кто-то из охотничьего ружья. Крупной дробью. Другим ничего, а мне отбило мочку уха.
— Дробью? — весело изумился Бугров. — Как по зайцу!
— Вы не думайте, что это был пустяк: я крови потерял не менее стакана.
— Представляю!
— В первый раз я тогда ругнул Гитлера. Про себя, в душе. А под Сталинградом, когда мне оторвало ногу, уже заорал во всю глотку: «Гитлер сволочь!» Правда, из-за грохота разрывов этого никто не слышал… Потом я потерял сознание, меня вместе с другими погрузили на санитарный самолет, который, как позже выяснилось, оказался последним. Нас доставили в Германию, а тысячи других раненых попали в плен. Если бы я знал, что меня ожидает в Берлине, я бы тоже предпочел плен.
— Почему?
— В Берлине ждала меня страшная новость… Урзула… — голос рассказчика пресекся. Он полез в карман за платком. — Урзула вышла замуж… за престарелого… ко-коммерсанта.
Справившись с волнением, Фриц Курц продолжал упавшим голосом:
— Через три месяца я вышел из берлинского госпиталя… На костылях… У меня не было ничего: ни крыши над головой, ни денег, ни здоровья! Кое-как доковылял впотьмах до Дворцового моста над Шпрее… Стоял, думал: не кануть ли тихо в че-е-ерную хо-олодную воду. Ни-ни-кто и не заметит…
Фриц Курц закрыл бумажным платком глаза. Андрей смотрел на плачущего немца со смешанным чувством. Отчасти ему было жаль инвалида с его горестной солдатской судьбой; но в то же время он никак не мог отделаться от назойливой мысли: «А если бы Фриц Курц вошел вместе с вермахтом в Москву? Как бы он разговаривал со мной — с побежденным Бугровым? Так ли, как сейчас я с ним? Или как «ариец», доказавший свое превосходство над «неполноценным» славянином? А может, и вовсе без особых раздумий пристрелил бы меня в соответствии с директивой Гитлера о поголовном истреблении всех москвичей?»
Взглянув на часы, немец начал собирать свой обеденный «гешир»[41]. Он почти успокоился:
— Оказалось правильно, что я остался жить. Да. Теперь самое тяжелое позади. Мне достался от дяди небольшой домишко на окраине Берлина, с огородиком, с десятком фруктовых деревьев. Развожу кроликов. Собираюсь жениться на одной вдовушке. Она не так молода и красива, но чистоплотна, экономна, разумно ведет домашнее хозяйство.
Фриц Курт аккуратно обернул бумагой и уложил в саквояж термос и пластмассовую чашечку. До конца обеденного перерыва осталось ровно пять минут.
— Вот так. Такова моя судьба… Довольно обычная для человека моего поколения… У меня еще хватит времени проводить вас.
Они начали спускаться по деревянному настилу. Немец шел впереди, ритмично и громко пристукивая протезом.
Бугров смотрел сверху на его укороченное дробью ухо и томился в догадках: «Зачем он передо мной исповедовался? Или у него, у немца, душа похожа на нашу, славянскую, — без исповеди не может?..»
