Мельхиор Шульце не был нацистом, в НСДАП не записывался, но все-таки поражение третьего рейха в войне сильно огорчило его. Не оправдались надежды на то, что война поможет разбогатеть и завести фешенебельное кафе с кондитерской, кухней и прислугой.
Не слишком поколебала взгляды Мельхиора Шульце и простодушная доброта русских солдат, оказавшихся в Берлине. Он посчитал ее проявлением низкой культуры. Щедрость майора Птахи, наградившего Шульце садом и домом, расценил как расточительность.
Увиденное только умножило число известных Шульце анекдотов о неумении русских извлекать выгоду из того, чем они владеют. Когда полковнице Гайер дали в услужение русскую девку по имени Ниюшка, он, Мельхиор Шульце, умел ее заставить работать как надо. И не платил, разумеется, ни пфеннига.
Личная жизнь майора Птахи, за которой Мельхиор наблюдал из своего сада, казалась ему давно знакомым фарсом, разыгранным в рождественском балагане. Распахнутое настежь широкое окно вполне походило на сцену. Все происходящее сопровождалось оглушительной музыкой трофейного «телефункена», сотрясавшей Карлсхорст до канализационных глубин.
Жизнерадостного Птаху сменил задумчивый и даже несколько меланхоличный капитан Бушуев. Этот, по мнению Шульце значительно меньше походил на «настоящего русского» хотя бы потому, что носил очки, говорил спокойным голосом и в рот не брал хмельного. Но и за Бушуевым водилось такое, чего никак не мог постигнуть интеллект «кляйнгертнера». Ранним утром, задолго до начала службы, выходил капитан на пустырь исключительно для того, чтобы послушать пение перепелок. И мало того — военный человек, офицер! — он возвращался с пустыря к себе домой то с пучком сухого вереска, то с пожелтевшей веточкой клена. И эти жалкие, ни на что не пригодные растения капитан использовал для украшения своего жилища!
Ранней весною Бушуев попросил у Мельхиора несколько цветочных клубней, расплатившись за них со славянской безрассудностью драгоценными мясными консервами. А когда цветы на клумбе под его окном стали распускаться, Мельхиор увидел однажды, как осторожно и нежно поцеловал Бушуев красный тюльпан.
И Шульце вспомнились давнишние слова учителя гимназии:
— Русские живут в лесах и потому до сих пор подвержены языческим предрассудкам: молятся кустам и деревьям.
Предшественник Бугрова на корпункте Жора Дугин не походил ни на примитивного эпикурейца Птаху, ни на романтика Бушуева. Зато он в полной мере обладал — по представлениям Шульце — «славянской непосредственностью». Едва познакомившись с «кляйнгертнером», Жора посчитал, что теперь он может запросто заходить на половину Шульце, чтобы потолковать со стариком о том, о сем. Больше всего Жора любил порассуждать об удивительном умении немцев выращивать обильные плоды и фрукты на своей тощей земле. И, рассуждая об этом, беспардонный славянин то обрывал приглянувшуюся ему ягодку крыжовника, то спелую черешенку, а то и самую сочную грушу. Немецкую душу Мельхиора скребли кошки, лицо его теряло ангельскую кротость, но старику не оставалось ничего другого, как смущенно лепетать: «Bitte, bitte!»[59]
И у нового русского соседа обязательно обнаружатся со временем какие-либо типичные славянские свойства, хотя пока он удивляет Мельхиора упорством и терпением в работе. Несмотря на свою очевидную занятость по службе, он взялся, кажется, всерьез за расчистку сада и трудится с похвальным прилежанием. Почти как немец.
Впрочем, скорее всего начальство приказало ему содержать в порядке участок вокруг арендуемого дома. Вот он и старается.
Слой многолетнего дерна в саду оказался дьявольски прочным. Он был густо прошит корешками всевозможных сорняков. Чтобы добраться до чистой почвы, Бугрову приходилось снимать его сверху на треть «штыка» — железного затупа. Логика труда подсказала правильный метод: вырубать квадраты дерна и выдирать их вместе с корнями один за другим, словно впившихся в тело лесных клещей. Каждый квадрат следует тщательно вытрясать, иначе выкинешь половину земли из сада. Слой почвы в бывшем полковничьем саду тонкий, чуть больше вершка.
Работает Андрей урывками — если выдается свободное воскресенье или вечерами, когда отпускают нескончаемые корреспондентские хлопоты. Начинает копать и рубить горячо, азартно, снимая с себя нервное напряжение, словно тяжелую кольчугу после боя. Но через час-полтора работа уже не доставляет такого удовольствия, потом и вовсе становится неприятной. Однако бывший комроты заставляет себя выполнить поставленное самому себе боевое задание, помня наказ маршала Жукова, сделанный еще в сорок пятом: «Берлин мы взяли штурмом. А за немецкую душу нам придется долго и упорно бороться».
Как-то, понаблюдав за Бугровым, воюющим с сорняками, Шульце неторопливо подошел к заборчику и приподнял свою порыжелую шляпу:
— Гутен та-а-г!
Бугров любезно ответил. Воспользовавшись передышкой, вытер платком пылающее лицо, мокрую шею и грудь. Шульце тоже достал из кармана чистенькую тряпочку, утер очередную слезу с атласной щеки.
