Позже служил Тимофей Паленых на заставе в пограничном тогда Минске. Обстановка была тревожной, белогвардейцы, засевшие в панской Польше, использовали западную границу для постоянных вылазок и провокаций.
Как-то осенним вечером десятилетний Кондратик играл с отцом в шашки. Доска была самодельная: фанерка разрисована чернилами, шашки напилены из круглой палки. За темными окнами бушевало ненастье. Внезапно жахнул выстрел, зазвенело разбитое окно, и простреленная чубатая голова отца стала рывками клониться к клетчатой доске. Красная горячая струйка потекла на голые озябшие коленки мальчишки…
Этого, кроме Андрея, никому не рассказывал Паленых в Берлине. И Андрей в свою очередь рассказал Кондрату о себе все. Теперь, после письма, полученного недавно от Опанаса Танцюры, он может не скрывать, не таить правду о своем отце.
Однорукий морячок Танцюра не забыл студенческой дружбы. Работает в Москве, в Министерстве иностранных дел. Все, что удалось ему узнать об Иване Бугрове, он сообщил Андрею в Берлин:
«В тех местах, на Смоленщине, где партизанил твой батька, люди его долго не забудут. Там уже про Ивана Бугрова ходят легенды. Но в основе их, видно, много настоящего. Отчаянной храбрости был Козак Крючков. Положил немало фашистов, оставленных в тыловом гарнизоне. Они думали, что орудует целый отряд. Провели против него крупную карательную операцию с собаками и прожекторами, минометами и пулеметами. Убили героя где-то в лесу, но как было дело, пока никто толком не знает.
Когда приедешь из Берлина в отпуск, я подробно расскажу тебе, куда надо ехать, с какими людьми там встретиться…»
Живет Кондрат Тимофеевич в небольшом карлсхорстском особнячке — в том самом, в котором весной сорок пятого жили военные переводчики. Именно сюда принесли закопченную челюсть Гитлера, найденную среди головешек рейхсканцелярии. Подлинность челюсти — по протезам, мостам и пломбам — подтвердил личный дантист фюрера.
Полковой комиссар Паленых и ротный командир Бугров лежали в ту пору в госпитале. Не пришлось им повеселиться на славном пиру Победы. Но фантазии у них хватает, чтобы представить себе, что творилось в этом скромном домишке, когда после подписания капитуляции рейха ликовали «братья славяне».
Этот доставшийся Кондрату по наследству круглый стол был уставлен тогда не котелками с кашей, а яствами и напитками международного ассортимента: английским виски и французским коньяком, трофейными немецкими консервами из подвалов рейхсканцелярии и швейцарским шоколадом «Красного Креста». И тут же в живописном настольном хаосе валялась обыкновенная картонная коробка с челюстью Гитлера! Выразительный натюрморт!
В память о вселенском пире славян, на который они не попали по уважительным причинам, купил Андрей небольшую фаянсовую пепельницу в виде клыкастой челюсти питекантропа. И поставил ее в день рождения Кондрата Тимофеевича посреди стола. Подарок понравился. К концу праздничного ужина «символическая челюсть» была набита окурками и обгорелыми спичками.
Выпили друзья — если мерить русским аршином — совсем немного, привели себя в приятное состояние, при котором мысли текут свободно и обильно. А поразмыслить им есть о чем: проблем, доселе неведомых человечеству, великое множество.
Андрей, естественно, больше слушает. Многое из того, что он знает поверхностно, как вчерашний студент, советник усвоил на всю глубину. Он постигает обстановку послевоенной Европы не только по газетам и радиопередачам: у него источники информации серьезнее. Но дело не только в накоплении информации. Голова Кондрата Паленых устроена так, что разрозненные факты он систематизирует и перерабатывает в ценные конструктивные идеи.
Не все их можно реализовать тотчас или в ближайшее время. Некоторые рассчитаны на десяток, а то и на два десятка лет. Но есть и такие, которые надо принять для исполнения сегодня и как можно скорее. Это, очевидно, понимают многие умные люди. И все-таки идеи остаются нереализованными: препятствуют, по словам Кондрата, «объективные и субъективные факторы».
В окно своей кухни Бугров видел не раз, как совершают по Карлсхорсту моцион два трогательных старичка. Они старательно переставляют слабые ноги, через равные интервалы останавливаются отдыхать и выглядят в своих старомодных шляпах, как два осенних опенка, тронутых ночным морозцем. На повороте улицы приятели обязательно заходят в кустики, совершают там несложную облегчительную процедуру и опять размеренно бредут обратно.
