В Берлине живут тысячи подобных старичков и старушек, покинутых молодыми, во цвете сил, эгоистами, любителями пожить без обременительных обязанностей. А кроме стариков есть и полусироты — малые дети, которые растут без отцов, сбежавших в «Дрюбен». Есть и «соломенные вдовы» — женщины, брошенные негодяями: в «свободном мире» большой выбор престарелых вдов с магазинчиками, с пивнушкой, с кондитерской, с прибыльным борделем. Можно заново жениться и жить барином, точнее шмаротцером[65].
Западное радио не перестает вещать о «расколе нации», в котором якобы виновны большевики, об угрозе «национальному немецкому единству», о том, что единственное спасение немцев — в аншлюсе Восточной Германии к Западной. Под скипетром «Его Препохабия Капитала», разумеется!
А меж тем возникшая проблема — Бугрову это ясно — вовсе не национальная, а классовая. Линия раскола не географическая, она проходит не по Эльбе, а совсем иначе — через немецкий народ, через семьи, разделяя родных и близких людей.
Минуют годы, послевоенные раны затянутся и заживут — их залечит время. Переведутся брошенные старички, постареют брошенные жены, вырастут покинутые дети. Но останется надолго презрение к подлецам и шмаротцерам — за их жестокость и бесчеловечность. За их низкую постыдную расчетливость. И в жизни, несравненно более красивой, дети «промотавшихся» отцов с полным основанием откажутся от своего биологического родства.
Накопилась уйма фактов и впечатлений. Надо в них разобраться, соорудить концепцию. Так и сказал по телефону Андрей Кондрату Тимофеевичу, когда тот вернулся в Берлин из очередной поездки по «акционерным предприятиям».
В трубке добродушное похохатывание:
— Ну что ж, Влас Дорошевич? Давай! Заходи вечерком. Давненько мы с тобой не брали шашек в руки.
У Кондрата есть потребность подумать вслух, обкатать свои мысли, прежде чем вынести на совещание, где его соображения и предложения «кыртиковцы» обязательно встретят в штыки.
Поужинали, выпили немного. Кондрат, по обыкновению, расхаживает мимо стола с объедками, сует на ходу в «челюсть Гитлера» недокуренные папиросы и выкладывает новые накопившиеся мысли.
Бугров слушает размышления старшего друга, как продолжение лекций, прочитанных академиками Тарле, Ивановым, Крыловым, «папой Юрой» и другими корифеями. Но институтский курс воспринимался Андреем как теоретический, теперь же тезисы и обобщения Паленых он ощущает как сугубо практическую материю. Живая история горячей магмой течет через всю Европу, через Берлин, за окнами их дома в Карлсхорсте…
Роль пробной аудитории Андрея нисколько не обижает. Напротив, он считает, что ему необыкновенно повезло. Общение с Кондратом обогащает его. Настолько обогащает и развивает, что Андрей начинает… возражать своему учителю. Пытается оспаривать отдельные его доводы.
Кондрат не сердится. Он доволен тем, что не ошибся в Бугрове. Парень не поддается инерции чужого мышления, не криводушничает. Рост Бугрова виден и по тому, как он стал писать в своей газете. Появилась глубина, обозначилась своя тема, прорезался свой голос. Выйдет из парня толк.
Постепенно отошли от текущих дел, от политики и социологии, заговорили о делах простых, житейских, а потом подошли к делам интимным, сугубо личным. И тут впервые понял Андрей, что несгибаемый советник носит в душе незаживающую рану.
А Кондрат заложил сильные руки за голову, запрокинул бородатое лицо и зарокотал колокольным басом очередную притчу:
— …На некое Добропорядочное государство напало Бурое Чудище. Почало тое Чудище свирепое хоромы жечь, нивы топтать, пожирать людей многими тыщами. И не было силы, чтобы одолеть огнедышащего гада. Много он зла сотворил.
Но нашлись все ж удалые молодцы. Опоясались они мечами, сели на коней борзых и поскакали навстречу Чудищу поганому. Бились не на живот, а на смерть сорок дней и сорок ночей. Многие полегли костьми, но все же Чудище одолели. Обрубили ему смрадные головы, перебили хребтину, окаянному.
В тяжком том и долгом бою опалило Бурое Чудище колдовским огнем одного удалого воина — лишило его былой молодецкой пригожести. Так опалило и обезобразило, что не хотелось витязю и домой в родные места возвращаться.
А в местах родных, в резном тереме ждала его Красна-девица. Была она нраву кроткого и сердца верного. Когда узнала от людей, что жених ее лишен пригожести, от слова своего не отступилася. Сказала, что пойдет с Опаленным Воином под венец, как только он домой вернется…
Вернулся он в свой родимый край, потому что продолжал любить Красну-девицу. Понадеялся, горемычный, незадачливый… Только глянула Красна-девица на лицо его опаленное — громко вскрикнула, очи смежила и упала в беспамятстве на землю. Не хватило ей силушки выдержать.
А когда снова очи открыла, Опаленного Воина уже не было: взял он снова котомку солдатскую и ушел в страны дальние за море. Навсегда ушел, проклиная судьбу свою гореванную и любовь свою несказанную…
Забыл, видать, Кондрат, что не один он в своем холостяцком жилище. Поднялся с кресла, пошел, раскачиваясь от боли, и запел в полный голос, словно в сосновом бору:
