Забыв про Хворостинкина, Андрей пошел к дверям. Спустился по мраморной лестнице, вышел на Унтер-ден-Линден, побрел, сам не зная куда.
Прав был морячок Танцюра! Анечка несчастлива с Гошкой, и в ответе за это он, Андрей Бугров. Не смог удержать, уступил негодяю. А ведь было, было у них настоящее счастье — там, в золотом осеннем лесу. Летели они с Анечкой, держась за руки, в дивную бесконечную сказку…
Надо было крепче тогда держать ее за руку. Так крепко, чтобы никто в мире не отнял ее!
На Унтер-ден-Линден пустынно. Блестят мокрые тротуары, в них кое-где отражаются зеленоватые пятна света от газовых фонарей. И град сыплется с неба зеленоватый… А впереди слабо освещенные Бранденбургские ворота. За ними Западный Берлин. Там, во тьме Тиргартена, в холодной мокрой земле лежат семнадцать солдат его роты. И Феликс… Словно крупной солдатской солью, осыпана градом их братская могила…
Прошел под высокой аркой Бранденбургских ворот. По бокам широкой аллеи ветер раскачивает безлистые деревья. Справа во тьме чернеет рейхстаг — затихший, мертвый, чем-то еще угрожающий.
Шквалом ударил зеленоватый град. Распахнул легкий плащ, забросил на плечо галстук, больно ударил по щекам. Бей крепче! Крепче!..
Советник Кыртиков пил свой обязательный послеобеденный стакан чая. Обтянутое кителем рыхлое тельце его покоилось в мягком замшевом кресле табачного цвета, и в целом все воспринималось издали как нечто странное с шестью ногами.
Советник не изменил вальяжной позы после того, как перед ним появился вызванный журналист. Только повел глазами и небрежно указал на стул для посетителей, стоявший сбоку от стола. Не спеша отпил еще несколько глотков, хрупая крохотками сахара и сладко причмокивая.
— Так вот ты какой… Бугров, — начал наконец, Викентий Иннокентьевич, отодвигая стакан в тяжелом серебряном подстаканнике и доставая из галифе шелковый носовой платок. — А то я смотрю, появился в газете… цеце… некий новый берлинский собкор. Думаю себе… уж не тот ли Бугров, что у нас в области… це-це… элеватором заведовал. До войны еще…
Кыртиков утирал платком одутловатое лицо, а студенистые липкие глазки меж тем продолжали делать свое дело — оценивали и определяли: хитер журналист или прост, трусоват или не очень.
— М-да… Газетку вашу почитываю регулярно, это входит в мои обязанности. Интересуюсь, что она публикует про ГДР, особенно если не ТАСС сообщает, а пишет собственный корреспондент под собственную, так сказать, ответственность…
Кыртиков многозначительно умолк. Бугров понимал, что это всего лишь «увертюра».
— М-да… В последнее время некий флюсик в ваших писаниях замечается, — Кыртиков почему-то перешел на «вы».
— Флюсик? Какой флюсик?
— Пока небольшой. Некий перекосец в прошлое, в прошедшую историю Германии. Почему бы это?
— Мне думается, — сказал Бугров, стараясь выражаться мягко, — без истории, без знания прошлого трудно понять то, что происходит теперь. Не все читатели у нас так уж хорошо знают германскую историю.
— Основное наши люди знают хорошо: был фашизм, был Гитлер, была война. Теперь этого нет и никогда не будет. Так что уводить их слишком далеко назад, в исторические дебри, не следует. Так можно людям голову задурить. Зачем, к примеру, вспоминать Розу Люксембург? Вы знаете, что у нее были политические загибы?
— Знаю. Очень сложное время было, нелегко было сразу разобраться. И все-таки Ленин назвал Розу Люксембург «единственным мужчиной» в Германии среди трусов, болтунов и оппортунистов.
— Вот я и говорю: сложно. Значит, нечего запутывать читателей. Пишите проще, о тех, кто сегодня руководит и проводит верную линию.
Советник запихнул влажный платок в карман галифе.
— Я и о них пишу. В последнем очерке.
— Однако! — Кыртиков предостерегающе поднял палец. — Однако и тут надо быть осторожным и точным. Каждое слово десять раз взвесить, прежде чем тащить в газетку. Вот вы недавно написали очерк про этого… ну, как его?.. Который Тельмана знал?
— Роберт Зиверт?
— Вот, вот. О нем можно, конечно, писать: сидел в концлагере, и вообще. Но не подряд же все пересказывать, что он говорит. Мало ли что он может сказать… Или вспомнить…
Советник достал из ящика и протянул Бугрову газету с его очерком. Ткнул пальцем в абзац, обведенный тонким красным карандашом:
— Вот. Прочитайте, что вы написали.
— И что же здесь вам… показалось?
— Не понимаете? Смотрите, Бугров, — совсем тихо проговорил Кыртиков. — Малейшая ваша ошибка, и… никакие покровители вам не помогут.
«Вот оно что! — догадался Бугров. — Ему доложили, что я бываю у советника Паленых!»
— Кроме того, — продолжал Кыртиков, — замечено, что вы слишком свободно перемещаетесь в стране пребывания. Разъезжаете и расхаживаете туда-сюда, словно у себя в деревне.
— Я корреспондент. Чтобы выполнять свои обязанности, я должен больше видеть, общаться с людьми…
— От бдительности корреспонденты не освобождаются, — отрезал Кыртиков. — Я вас предупредил, это мой долг. Помните наш разговор. Советую работать честно и не умничать. Проводить нашу, советскую линию. Мы вашу газету читаем оч-чень внимательно!
