Меня перевели в Бранденбургскую тюрьму. Счет месяцам и дням я потерял, чувствовал только, что приближается весна. И вдруг двери моей камеры распахиваются! На пороге стоит рослый парень в шинели и с красной звездой на шапке! Сон или бред? Он сказал по-русски: «Давай!» — махнул рукой на выход и исчез.
«В эти минуты я был совсем рядом! — взволнованно подумал Бугров. — Если бы знать!»
— По дороге на Берлин я подобрал брошенный велосипед, кое-как взобрался на него, поехал. На перекрестке меня остановил советский патруль. Никаких документов у меня, разумеется, не-было. Нескольких русских слов, которые я знал, не хватило, чтобы объясниться. Красноармеец повел меня под ружьем в караульное помещение. Там я вместо предъявления документов — ничего другого не оставалось — попробовал запеть. Получилось некое мычание: половина рта у меня не открывалась совсем, язык едва шевелился. Я изо всех сил вымучивал «Песню единого фронта…» И оказалось, не зря! Мне повезло: среди офицеров нашелся один, который догадался, кто я такой. Он был москвич и слушал меня в тот раз в Колонном зале!
Меня тут же усадили за стол, налили полную кружку водки, открыли несколько банок консервов, в общем, стали угощать по-русски — сразу всем, что имели. Пока я пил и ел, красноармейцы раздобыли мне пиджак и брюки, а еще подарили совсем новенькие солдатские ботинки. Так я вместе с советскими солдатами отпраздновал 1 Мая 1945 года, а потом нашу великую Победу.
Буш взволнованно прошелся между роялем и полкой с книгами.
— Война кончилась. Началась новая жизнь. Я должен был петь для людей, создавать новые песни, иначе жизнь лишалась смысла. Но я не мог даже говорить разборчиво: половина лица была мертва, рот не открывался, голос пропал. Я пошел к советским хирургам. Соглашался на любую операцию. Что могли, они сделали, но больших результатов это не дало. Тогда один старый мудрый врач, Иван Иваныч — он был фельдшером еще в гражданскую войну, участвовал в битве за Перекоп — сказал мне откровенно: «Твой случай особый. Возможности медицины ограничены в таком деле. Запеть может только сам человек». И он рассказал мне про летчика Маресьева, который без ног, наперекор судьбе сумел опять подняться в небо, начал летать.
«Если Маресьев взлетел, я запою» — так я решил и взялся за себя основательно. Отрезал подходящий кусок резины от старой автомобильной покрышки и принялся часами жевать его, разрабатывая челюсти, язык и глотку. Подолгу делал специальные упражнения губами и щеками для отработки артикуляции. Утром тянул сольфеджио, вечерами читал вслух стихи. Не скажу, что дело пошло сразу на лад. Но я все же заставлял себя и достиг цели. Прав оказался мудрый Иван Иваныч, а не тот фашистский врач, который сказал, что «кривая рожа» никогда больше не запоет. Я пою. Ты вчера слышал. Может быть, не так, как пел прежде, но мой рабочий Берлин принимает меня по-прежнему.
— Лучше прежнего!
— На мое счастье, изобрели микрофоны с усилителями — они мне очень помогают. У меня есть план: хочу записать большой цикл пластинок: «XX век в революционных песнях». В него войдут самые лучшие советские, немецкие, испанские и французские песни, отражающие революционный дух нашей эпохи.
Помнишь, как звучали ваши революционные песни на майских и октябрьских демонстрациях?
— Еще бы!
— Ну и отлично!
Буш взял испанскую пластинку, лежавшую на рояле, и протянул Андрею.
— Нет! — почти испуганно возразил журналист. — Разве можно…
— Почему ж нет? — улыбнулся Буш.
За последние недели Вернер Бауэр еще больше похудел, бурые пятна под глазами стали темнее, «куриные мозоли», на нижних веках образовали сплошные подковки. Таким усталым и измученным Бугров никогда не видел друга.
— Ты не можешь себе представить, Андрей, как нас вяжет филистерская масса. Они не желают принимать во внимание, какое «хозяйство» мы получили от рейха. Их не устраивают методы, которыми мы хотим преодолеть разруху, развал, нужду. Филистер возмущен тем, что мы призываем больше трудиться, повышаем нормы выработки. Как будто бы существуют другие способы для роста производства! Для того чтобы стало больше товаров и продовольствия!
— Да, товары с неба не свалятся, — согласился Бугров.
— Нам сейчас тяжело: нет финансовых средств, достаточных природных ресурсов, запасов — ничего нет! А он, филистер, об этих объективных трудностях знать не желает. Ему подавай сразу все и без промедления. Если недостает чего-нибудь — он негодует, он даже бастовать готов, сукин сын! Против Круппа, Флика и Стинеса не бастовал — боялся, снимал перед хозяином шляпу за версту. А против нас хамит и бунтует! Знает, подлец, что мы не станем выпускать на него карателей, как это принято в буржуазных «демократиях».
Он подошел к окну, устало оперся руками на мраморный подоконник и приложил пылающий лоб к холодному стеклу.
