На пристрелянном хохлами повороте на Светлодарск, где чернел свежеобугленный остов ахматовского «камаза», где ржавел ещё с мартовских боёв развороченный Т-64 с оторванной головой, воткнувшейся пушкой в землю метрах в тридцати от танка; где ещё два дня назад неестественно ярко пылала и одновременно чадила копотью свеженькая «восьмидесятка», и наши военмеды боялись к ней подъехать, потому что вот-вот должен был сдетонировать БК, – на этом грёбанном повороте их и накрыло.
Точнее рядом.
Осколки собрала кабина «таблетки».
Водитель погиб на месте, прошитый насквозь через бронежилет осколком величиной с половину ладони взрослого мужика.
Страшный, с рваными зазубренными краями, следами круговой насечки и латинской маркировкой сколок ста пятидесяти пяти миллиметрового натовского снаряда застрял с бронеплите позади водителя.
Полезной, если в тебя что-то летит сзади.
И абсолютно бессмысленой, когда спереди или сбоку – того или другого. Сопровождавший санитар отделался контузией и вторичными осколками, стеклом посекло лицо.
«Таблетка», летевшая по не очень хорошей, прямо скажем, дороге, но никак не меньше семидесяти – резко клюнула носом.
Водитель последним осмысленным движением или уже на рефлексе от удара осколка – вдавил педаль тормоза. Машина встала.
А хохол только вошёл во вкус.
И следующий прилёт пришёлся метрах в семидесяти от них, за почерневшей «восьмидесяткой».
Она и приняла на себя взрывную волну и осколки, полагавшиеся им.
– Спасибо, братцы, и после смерти выручаете! – с теплотой подумал о танкистах Звонарь, отодвигая боковую дверь санитарки и обегая кабину к двери водителя.
Счёт шёл не на секунды, а ровно на то время, которое нужно обученному расчёту американской гаубицы для перезарядки, доводки и выстрела.
Плюс подлётное время.
Семь километров – это десять, девять, восемь, пять, шесть…
Соболь вдавил газ, и «таблетка», она же «буханка», сначала неуверенно, затем всё быстрее заревела, вписываясь в поворот.
Неуверенно, потому что вёл одной рукой.
Привычно морщась от боли.
Какая по счёту война, и ничего нового!
…Впрочем, новое было.
Над ними висела «птичка», к бабке не ходи. Она и наводила.
Били по раненым, по эвакуационной команде.
(Хотя… сверху красные кресты не видны. А то, что внутри военные – это факт, тут не поспоришь.)
Поэтому следующий прилёт накрыл то место, где они стояли только что.
Эх Соболь, Соболь…
Взрыв пришёлся аккурат в то место. За «восьмидесяткой». Только теперь уже перед ней.
Потому что Соболь вырвал машину с этого проклятого поворота, «таблетка» уже уходила в сторону лесополки.
Только одно «но».
Одно проклятое «но».
В момент взрыва, повторяя изгиб дороги, машина опять вильнула, подставляя кабину как раз стороной водителя.
«Живы́й в по́мощи Вы́шняго, в кро́ве Бо́га небе́снаго водвори́тся, рече́т Го́сподеви: засту́пник мо́й еси́ и прибе́жище мое́, Бо́г мо́й, и упова́ю на Него́. Я́ко То́й изба́вит тя́ от се́ти ло́вчи и от словесе́ мяте́жна: плещма́ Свои́ма осени́т тя́, и под криле́ Его́ наде́ешися: ору́жием обы́дет тя́ и́стина Его́. Не убои́шися от стра́ха нощна́го, от стрелы́ летя́щия во дни́, от ве́щи во тме́ преходя́щия, от сря́ща и бе́са полу́деннаго. Паде́т от страны́ твоея́ ты́сяща, и тма́ одесну́ю тебе́, к тебе́ же не прибли́жится…»
Макс не помнил, что было за минуту до того, но прекрасно понимал, что происходит сейчас. И помнил все молитвы.
В мирной жизни он алтарничал, был чтецом на службах.
– Ребята, есть такой хороший псалом, девяностый! Давайте я его почитаю.
«Живый в помощи Вышняго…» – и все четверо, включая контуженного и посечённого стеклом санитара, который перебрался в салон к раненым, все уверенно повторяли за Максом: «…Паде́т от страны́ твоея́ ты́сяща, и тма́ одесну́ю тебе́, к тебе́ же не прибли́жится…»
Потом было «Богородице, Дево, радуйся!», потом «Да воскреснет Бог!».
То, что ему отшибло краткосрочную память, напомнило о себе опять, когда бывший алтарник в третий раз сказал:
– Ребята, а есть такой замечательный псалом, девяностый…
– Хватит, Макс, – сказали ему, – отдохни.
Санитарка неслась дальше. Всё так же не совсем уверенно, но бодро.
Разрывы стихали, арта сюда уже не добивала, оставалась, правда, ещё опасность дронов-камикадзе, но для них «таблетка» была не самой привлекательной целью.
Другое дело закошмарить С-300. Или «Подсолнух». На худой конец БМ-21, она же «Град».
А «таблетка»…
Как будто понимая это, машина катилась всё тише, тише.
Пока не встала.
…Когда Аким с Максом, выскочив из салона, подбежали к дверце водителя – Соболь уже остывал.
Маленький глупый осколочек от последнего разрыва на повороте прошил дверцу со стороны водителя и, судя по всему, разорвал селезёнку командиру.
Он был без брони. Все раненые были без брони. Кроме санитара.
Кровь, не теми мощными толчками, как из перебитой артерии, но и не останавливаясь, минута за минутой, сочилась из Соболя.
Пока её не вышло столько, что…
Такую рану нельзя было перевязать, сдавить турникетом, тампонировать.
Во всяком случае на ходу.
Скорее всего, опытный разведчик понял это, и спокойно вёз всех. Вывозил. Из-под огня.
Пока мог.
