…Наутро, в переполненном до предела госпитале, в маленьком храме было практически пусто. Пять-шесть сестёр милосердия из сестринства в честь великой княгини Елизаветы Фёдоровны да трое-четверо раненых, не считая Макса и Акима.
Один был на коляске.
Рядом со здоровой левой ногой торчал обрубок правой, ампутированной ниже колена.
Парень был молодой, лет тридцать, не больше. Глаза настороженно рассматривали надвратные иконы алтаря.
И сам он – как-то тревожно вслушивался.
Несмотря на нестарый возраст, уже большой седой клок волос спускался от темени к покатому лбу безногого.
Было видно, что он человек не церковный и как-то внутренне напряжён. Взгляд его, не останавливаясь, переходил с алтарной росписи на священника, потом на икону праздника на аналое и опять в алтарь.
– Блаженны милостивые, – читал из алтаря священник, – ибо они помилованы будут! Блаженны ищущие и жаждущие правды, ибо они насытятся…
– Неправда всё это! Ложь! – Аким вздрогнул и поднял глаза. В храме повисла тишина.
Священник повернулся к прихожанам и сразу взглядом отыскал сказавшего.
Тот уже резко развернулся на коляске и катился к стеклянной двери, отделявшей пространство храма от госпитального коридора.
Акимка бросился открыть перед ним дверь, помог выехать, хотел ещё что-то сказать, но инвалид – уже за дверью – громко и зло выпалил:
– Видел я этих милостивых и жаждущих правды! Насмотрелся! Досыта…
Вышедшая следом сестра милосердия сказала Акиму:
– Идите, я сама.
Аким вернулся в храм, но через стеклянную дверь ещё долго видел, как парень на коляске что-то раздражённо и горячо бросал сестре, а та молча гладила его по плечу и почему-то плакала.
…Это был Яша.
Яшу мобилизовали в конце осени двадцать второго. По военной специальности он был стрелком БМП, поэтому пошёл в первую очередь.
На полигоне под Ростовом ему особенно ничего и вспоминать не пришлось – дали ему ту же бэху, что на срочной, вторую, с тридцатимиллиметровой пушкой.
Правда, машины были из капремонта. Обвешанные экранами, с учётом идущей уже войны.
Три месяца, которые их гоняли – не прошли даром. Из них сформировали условный батальон «Шторм», условный, потому что он не дотягивал до батальона, тем более по штату военного времени.
Но три роты – тоже неплохо.
В батальоне оказалось много контрактников, воевавших с самого начала СВО. Да и командиры в основном попались кадровые.
Хотя и мобиков хватало. Точно больше половины.
Когда в апреле наступившего двадцать третьего года они сели на броню, с провизией и БК, на «Уралах», тащивших арту, со штабными машинами и кунгами связи, и построились в колонну – ниточка вытянулась внушительная.
Яша к тому времени вполне врос в военную жизнь и стрелял, как бог. Так и говорили: снайпер.
Перебрасывали их, по слухам, под Угледар.
Он шёл в головной машине, когда они вечером проезжали Стаханов.
За городом, на одном из холмов, стояло небольшое сельцо.
Темнело, но по-весеннему медленно. Просторная луганская степь потихоньку наполнялась особым, заходящим светом солнца.
Было уже сухо. Снег, какой он не был – сошёл.
Яша, ехавший наполовину высунувшись из люка, посмотрел направо и вздрогнул – около одного из последних домов села, на пригорке, стоял старик.
Длинная тень от него протянулась в сторону дороги.
Старик стоял неподвижно и отдавал честь проходившей мимо колонне.
– Равнение направо! – резко и неожиданно для самого себя скомандовал по рации Яша, и сам, вскинув руку к шлемофону, проводил глазами высокую, торжественную фигуру старика.
Все, ехавшие следом за ним боевые машины, где мехводы, где стрелки, проносились на скорости мимо и отдавали честь неизвестному деду, вышедшему встречать своих.
– Это Донбасс! – до мурашек по спине осознал тогда для себя Яша.
И не он один.
Последующие месяцы боёв он запомнил плохо. Просто работал. Выкатывались на бэхе на позиции, отрабатывали по целям.
Как правило, это были лесополки, по которым хохлы пытались зайти к нашим с фланга.
Реже – разведанные позиции противника: наблюдательные пункты, пулемётные гнёзда, блиндажи.
Ну и ежедневная тягловая работа – подвоз БК, эвакуация трехсотых и двухсотых.
Когда по темноте, а когда и средь бела дня.
Его бэхе везло, пару раз попадала под стодвадцатые, но прямых не было, а осколки – да, эти броню покромсали, антенну срезали.
Даже один экран сорвали.
То есть ложилось близко, прямо скажем, вот-вот и…
Но везло.
А потом их перекинули на южный фланг Бахмутского направления, под Клещеевку.
Уже не батальон.
После двух месяцев боёв «Шторм» выкосило до штурмовой роты. Без арты, без миномётки, с тремя БМП и одной «мотолыгой».
Под Клещеевкой Яшу и спешили.
Можно сказать, подфартило. Бэха стояла без экипажа. И без десанта. За лесополкой. Достаточно далеко от позиций.
Командир машины с мехводом и сам Яша сидели метрах в тридцати, на сухом спирте разогревали гречку с тушёнкой, когда прилетело.
Вражеские дроны под Клещеевкой в июле лютовали вовсю.
Но этот был как-то особенно сноровист.
Сквозь привычный гул передка они и не услышали характерное жужжание в зените.
Значит, работал с большой высоты. Значит, мастер.
