Потому что попал уже первой гранатой. Прямо в люк.
После взрыва вога все взглянули на покинутую машину. Из открытых люков сначала вырвался шлейф дыма, а потом всё нараставшее пламя.
Рассматривать его уже никто не стал, все трое, не сговариваясь, скатились в воронку от снаряда.
Через насколько секунд земля вздрогнула, сдетонировал боекомплект.
Башню БМП не оторвало, но выворотило набок, как крышку у вскрытой консервной банки.
Так Яша оказался в пехоте.
Зрение в пехоте совсем другое.
Когда он впервые со своей группой заходил ножками в посадку, за которой находился их передовой НП, ещё на подходе почувствовал приторный сладковатый запах.
По мере приближения к ЛБС запах густел и становился невыносим.
Яша почувствовал тошноту, сдержался, но ощущение подступающей тошноты ещё долго настигало его.
Особенно когда глаза видели то, что видели.
Заходили они с умом, «по серому», под утро.
Все уже были учёные, дистанция двадцать – тридцать метров.
Несли на себе БК, сухпаи, воду.
Командование обещало «на пару дней».
Обычно выходило на неделю. А то и больше.
Все это знали и несли много.
Светало. Ободранная посадка начинала проступать из темноты, кривые, невысокие обрубки деревьев высотой два-три метра, там, где прокатилась арта, чуть поодаль сохранилось погуще.
Там Яша и увидел, откуда шёл запах.
На ветвях, в нескольких местах, висели обрывки людей.
Остальное лежало внизу.
Судя по всему, это был враг.
Но не точно.
Шевронов не было видно.
А расцветка мультикам, изначально натовская, укроповская, и у наших тогда начинала входить в моду.
Ближе к траншеям запах стал непереносим до головокружения.
До мотострелков эти позиции, взятые «Вагнером» ещё в январе, а потом опять сданные хохлу – штурмовал «Шторм Z», другими словами, зеки.
Наспех обученные, смелые до беспамятства, бывшие заключённые за обещанное условно-досрочное, за своё возвращение в жизнь не уголовниками, а героями – дрались действительно геройски.
И глупо.
Добывая утраченные армией позиции, теряя до восьмидесяти процентов личного состава в первом же бою.
Они-то и лежали перед окопами и возле блиндажей. Эти восемьдесят процентов.
Вперемешку с хохлами.
Как свежими, так и весенними, оставшимися ещё от вагнеров.
Их никто не убирал.
Почему – Яша понял, когда рассвело.
Когда началось. И в них полетело всё, что может лететь.
Голову поднять значило её потерять.
С той стороны работала арта, миномётка, время от времени выезжал и отрабатывал танчик.
Коптеры разве что по головам не ходили.
И всё по ним.
Позиции были пристреляны ещё с весны.
Отходивших мотострелков, которых группа Яши сменила, накрыло почти сразу. Узнавать было некогда, но то, что кого-то тяжело затрёхсотили – факт.
Крик боли ещё долго стоял в ушах сменщиков. Потом стих.
– Вкололи промедол, – подумал Яша, выкладывая «эфки» и «эргээнки» под бруствер, в специально вырытый паз в стенке окопа. Чтобы дождём не замочило. Да и в бою всегда под рукой.
Но они не пригодились.
С той стороны отработала «бээмка», положила ровно половину пакета. Ровно.
Почти всё легло в траншею, плюс-минус три – пять метров сзади-спереди.
…Очнулся Яша от резкой боли в рёбрах, застонал.
Глаза не разлеплялись от засорившей их земляной крошки. Он опять взвыл, потому что новый удар – а теперь боец ясно понял, что это удар – пронзил его до головы и пяток.
– Живой, падлюга!
Над ним стоял украинский дээргэшник, с синей скотчевой повязкой на рукаве и шлеме. Рядом раздалось несколько одиночных выстрелов.
– Контрольные, – понял Яша, – добивают раненых.
К ним подошёл командир группы.
– Швидче, швидче! – скомандовал он. – Тримайте, його! Дило добре сробили, теперь тикаем, хлопцы, до дому!
Яшу рывком поставили на ноги и, подгоняя дулом автомата в спину, погнали к укроповским позициям.
Перед ним толкали ещё одного нашего, но Яша долго не мог понять: кто это?
…Про свой недолгий плен Яша не любил рассказывать.
Били. Допрашивали.
Потом столкнули в воронку от «урагана», пять с лишним метров глубиной.
Там продержали двое суток.
Оглушённых, избитых.
Закаменевших.
С Яшей в плен попал кадровый сержант, контрактник.
Позывной «Тротил».
Он с января двадцать второго повидал многое, слышал ещё больше.
Но не запятисотился, в отличие от многих своих сослуживцев, «ипотечников», как их называли кадровые.
Кто пошёл в армию за военной ипотекой, на работу с восьми до восемнадцати, а не Родину защищать.
Этих в январе – феврале двадцать второго густо отлипло от армейки, побежали в сторожа, в охранники, в офис-менеджеры – при первых же разрывах и потерях.
Зато те, что остались, впряглись в эту войну по полной. И тащили её на себе.
Они да добровольцы.
Да упоротые мобики.
Закаменел – это в большей степени про Тротила.
Хохлы поняли, что бить бесполезно.
Поэтому и столкнули в яму.
Есть не давали. Пить тоже.
На дне скопилось сантиметров на двадцать дождевой воды.
Жёлтой, растворившей суглинок, вонючей.
Её и пили.
Применение пленным бандерлоги всё-таки нашли.
Их отвезли левее Курдюмовки, где хохол уже перешёл канал и рвался к железной дороге.
Мешали минные поля.
Туда их и запустили.
– Идите к своим, освободители! Всё прямо и прямо. Вас уже заждались.
