– Никому не говорите, а мне сказали?
– Да, минута такая нашла…
Алеше было отчего-то очень грустно. В сущности говоря, вокруг него стояли чужие ему и друг другу люди; про внешнюю жизнь их он знал почти все – и почти ничего о том, что у них было в душах. А хуже всего было то, что и знать-то об этом было нечего, что в душах у них, почти у всех, ничего и не было. Души их были пусты и немы, младенческий ясный и жаркий огонь, с которым они раньше приходили к Илюшиному камню, угашен был суетой, пестрыми соблазнами молодости, погоней за деньгами, блеском мундиров, женскими ножками, послезавтрашним балом у нового исправника… Немногие же, сохранившие тот огонь, почему-то страшно стеснялись и скрывали его под напускной грубостью и старательно выделанным нигилизмом… Коля тоже, видимо, думал об этом, и когда Алексей Федорович перехватывал его взгляд, он, как будто был в чем-то виноват, отводил глаза.
Постояли немного, по традиции умолкли, сняли шапки. Некоторые, весьма немногие, перекрестились. Пошли, теперь уже все вместе, в город по тропинке, только Карташов отстал, подзывая карету и приказывая кучеру ехать домой без него. Краем глаза Алеша увидел, как Карташов, доставши из кармана платочек, протер на камне место и поцеловал камень, перекрестился и не надевая шляпы, побежал вдогонку за остальными… Шли поневоле гуськом, из-за узости мокрой и скользкой тропинки. Впрочем, офицер, и тут продолжал свой конферанс, то и дело прерываемый взрывами смеха.
– …Идем по саду, яблони цветут, лепестки летят – рай небесный! А генерал бледнеет, зеленеет, как будто я его на сковородку тащу. Хоть ты в спину его толкай. Тут он мне говорит: «Варфоломей, скажи ты мне, хочу ли я это видеть?» Это в двух шагах-то от крыльца! «Не могу знать, Ваше Превосходительство!» – взрыв хохота, – «А ключи? Где ключи?» «Они у Вас в руке, Ваше Превосходительство!» – снова взрыв, – «И тут… отворяется дверь…» – снова хохот…
Коля, поотстав от приятелей, придержал за руку Алексея Федоровича.
– Я давно хотел поговорить с вами,… только все выбирал время. Думал, что разговор долгий… А теперь вижу, напротив, что говорить тут долго не о чем, и дело весьма простое, долгими разговорами только запутаешь…
– Слушаю вас, Николай Иванович.
– Я… впрочем, что же… Я прошу увольнения, Алексей Федорович.
– Как увольнения? Почему? Ведь недавно еще вы говорили, что и работа вам по сердцу, и планов полно…
– Было, говорил… Было, да прошло.
– Что такое «прошло»? Николай Иванович! Случилось что? Не обижены ли вы чем?
– Ничего не случилось. И обид никаких. Просто… нашел другое занятие. Совмещать не могу. Не считаю возможным. Алексей Федорович, не требуйте у меня подробностей, просто увольте, и дело с концом.
– Что же такая спешка-то! Ну, давайте подождем, подумаем, может, что и переменится… Вы ведь и в мое положение войдите, мне ведь заменить вас некем. Сами знаете…
– Я уже с мая не работаю. С мая в Пёсьегонске только наездами. Манкирую, так сказать… Заменяет меня учитель математики, прекрасно справляется. Сколько не ищите, лучшего не найдете. Берите нового математика, а того директором… Алексей Федорович!..
– Ах, как-то это так сразу, Николай Иванович! Ну, не будемте рвать… Возьмите отпуск, с содержанием, хоть до лета. Там и поговорим…
– Не могу я у вас деньги брать! – чуть не закричал Коля, так, что впереди идущие стали оглядываться, – Ну, Алексей Федорович, к чему из простого-то огород городить! Одно слово – увольте!
Алексей Федорович молчал. Он еще весной заметил перемену в Коле, но никак не мог найти ни причины, ни подхода к делу. Надеялся, авось-либо рассосется как-нибудь. Да видно, не рассосалось… Коля ждал ответа. Однако в некоторых случаях молчание есть самый сильный ответ, а молчать, когда нужно, Алексей Федорович умел. Уже на площади перед собором, промолчавши всю дорогу, Коля не выдержал.
– Алексей Федорович, вы когда будете в Петербурге?
– Через неделю, не раньше. Я сейчас прямо в Пёсьегонск, оттуда уж…
– Приедете, приглашу я вас там в одно место,… все поймете,… тогда и поговорим.
– Вот и хорошо, вот и ладно… а так что же, как на пожар бежать…
