Алексей Федорович обеими руками пожал Колину руку, посмотрел в страдальческие глаза и крепко-крепко, по-братски обнял его… Да и с остальными надо было прощаться. Раньше расставались после молитвы, но потом некоторые в собор перестали заходить, (Коля так сразу после гимназии), а потом «некоторых» стало больше остальных. И не то, чтобы большинство так уж разуверилось – просто верить в Бога, молиться, посещать церковь стало как-то «не модно», «неудобно» да и «неуместно» для образованного человека, так что «немногие» входили уже в храм со смущенными улыбками и потупив глаза, а «большинство» смотрело на это снисходительно, как на простительную пока слабость… Вообще, даже ставить так: есть Бог или нет, и то уже считалось чуть ли не ретроградством, развлечением для старичков, «от нечего делать». Молодежь же ставила и решала вопросы сразу практические: кто-то с юных лет зашибал деньгу и становился на крепкую ногу, а кто-то хотел облагодетельствовать и спасти человечество, или хотя бы только Россию, но только чтобы уже прямо сейчас, сию секунду, немедленно. А жизнь, как и прежде, стояла не на первых и не на вторых, а на тех, кто просто жил сегодняшним днем, у кого на уме было теплое местечко, представление к награде на пасху, женские ножки да бал у исправника. Впрочем, и эти, как и первые и вторые, о Боге не задумывались…
Мимо прощающихся, обнимающихся и расходящихся пробежала с криками по площади стайка гимназистов, первоклассников или даже приготовишек, и один из них, как когда-то Смуров, подхватил на бегу с земли камешек и ловко пульнул в стаю воробьев, облепивших голый куст… Алеша пошел напрямик через площадь к храму. Только трое или четверо последовали за ним. Алеша уже был сегодня с утра и в храме, и на Илюшиной могилке, и своих навестил, мать, отца, Ивана и Лизу, собравшихся вместе в дальнем уголке нашего кладбища, но так было тяжело на душе, что сердце просило какого-то исхода, и, едва он, войдя в храм, дошел до образа Алексия Божьего человека и начал молитву, как слезы сами полились из глаз. Он плакал чуть не впервые с похорон Лизы. А ведь сегодня ничего особенного не случилось, он сам не понимал своих внезапных слез, но плакал, как будто прощаясь с чем-то, или предчувствуя какую-то близкую и неминуемую беду.
Выйдя из храма, Алексей Федорович увидел, что Коля со Смуровым стоят почти на том же месте и что-то горячо обсуждают. Вернее сказать, Коля что-то горячо втолковывал Смурову, а тот с готовностью кивал, и уже как будто все поняв, рвался бежать, так что Коле приходилось придерживать его за рукав. Наконец вырвавшись, Смуров и вправду чуть не побежал и, заметив походящего Алексея Федоровича, лишь издали помахал ему шляпой.
– Никогда не видел, чтобы Смуров ходил, все бегает… – заметил с улыбкой Алексей Федорович.
– Братишка-то? Да… он и во всем такой… легкий. Слишком порой легкий, даже страшно за него бывает.
– Чего же страшно?
– Легкий… Всё всегда ему просто и ясно. Не занесло бы куда…
– Не меня ли ждете, Николай Иванович?
– Да… то есть, нет. Вы сейчас на станцию?
– На станцию. Надо на поезд успеть. До Шимска, оттуда на фабрику. У нас ведь стачка, Николай Иванович.
Коля равнодушно принял это известие, как будто уже откуда-то знал о стачке. «Или в самом деле ему все наше стало так безразлично?», – не мог понять Алеша.
– Пойдемте. И я с вами. Мне в Питер. Успеем, так ночью уже там буду.
– А помочь мне не хотите? Ваше слово сейчас на фабрике очень бы пригодилось. Молодежь фабричная вас любит, Николай Иванович.
– Извините, в этом деле не помощник, – буркнул Коля даже невежливо, – да и времени не имею.
– Да что с вами, Красоткин, – изумился Алеша, – случилось что?
– Ничего не случилось! Идемте, не то опоздаем! Или уж извозчика…
На станции были за несколько минут до отправления, и тут Коля отмочил штуку: оттеснив Алешу, протиснулся к кассе первым, схватил билет третьего класса, приподнял шляпу, круто развернулся и пошагал к зеленым вагонам. Алексей Федорович, взяв два желтых, побежал вдогонку и насилу под руку затащил упирающегося Колю в первый класс. Тронулись. Алеша молчал, зная отходчивый и нетерпеливый характер Коли. Так и случилось: не проехали и полверсты, Коля заговорил.
