Разработать и организовать систему этих школ, детских и взрослых, Алексей Федорович предложил своему прежнему знакомцу – Николаю Ивановичу Красоткину, только что вышедшему из университета и оглядывавшемуся в поисках предмета приложения сил. Он с жаром взялся за дело, новое в России и близкое его душе. Он ведь с юных лет склонен был водиться с младшими, хоть бы и совсем с «пузырями», воспитывать и образовывать их. К слову сказать, Дарданелов, бывший учитель его, а теперь уже директор гимназии, все-таки дождался руки Колиной матери, и так сошелся с пасынком, что имел сильное влияние на выбор Николаем жизненного пути. Алексей Федорович и других своих скотопригоньевских мальчиков не терял из виду, помогая нуждающимся, поддерживая оступившихся, на одном только условии – чтобы помощь эта оставалась тайной для своих и посторонних. Возмужав, все они крепко стояли на ногах, многие благодаря Алексею Федоровичу…
Страна летела вперед, как огромный корабль, кажущийся непобедимым в гавани, но уязвимый перед ударами штормов океана всемирной жизни. Экономика трещала под непосильным грузом турецкой войны, но Алексей Федорович богател на военном заказе; крестьяне жгли помещичьи усадьбы, рабочие громили особняки хозяев, неуловимая и страшная Народная Воля среди бела дня убивала губернаторов и министров, охотилась за самим царем, но работники Алексея Федоровича, любя его, снимали перед ним шапки, улыбались ему, и звали не иначе, как «батюшка», «благодетель». Империя Карамазова росла и крепла, захватывала рынки, и Петр Фомич, иногда смеясь, говорил: «Когда Карамазов в Петербурге кашляет, на лондонской бирже звенят стекла»… Это было преувеличением, да еще каким, но Алексей Федорович про себя знал, был уверен, что когда-нибудь так и будет. Сила и власть нравились Алексею Федоровичу, шли к нему, к его статной фигуре, к спокойному и твердому взору, какой-то голос шептал ему в ухо: «весь мир у твоих ног, он принадлежит тебе – бери его!». И Алексей Федорович брал.
Он выстроил на Петербургской стороне за буяном особняк фасадом на Малую Неву, по образцу нижегородского дома Фомы Ивановича, только раза в три больше и в десять раз роскошнее. Оказалось практичнее жить не у производства, а поближе к министерствам, банкам, к таможне, где тоже люди, которым «каждому выпить, поесть и детишек пристроить охота», по выражению римского сатирика. На первом этаже контора, на втором – справа от парадной мраморной лестницы половина Алексея Федоровича, слева половина Петра Фомича, на третьем – апартаменты для инженеров, представителей фирм-партнеров, торговых агентов и прочая и прочая… Днем вокруг дома и внутри его кипела жизнь, стоял крик и шум, извозчики с трудом разъезжались на широкой набережной, суда под десятками европейских флагов пришвартовывались, разгружались, грузились и уходили в море, растворяясь в бледно-лимонной чухонской заре. Ночью же все затихало, дом, залитый через огромные окна холодной луной, замирал, оберегая сон всего нескольких ночующих в нем человек. Ни звука, ни движения до самого утра. Только иногда где-то на половине Алексея Федоровича открывалась тяжелая дубовая дверь, кто-то выходил из комнаты, бесшумно шел по серебряному лунному паркету и бесшумно скрывался за другой дверью – до самого утра…
