– Ничем не можете, милостивый государь! Никто никому ничем помочь не может, только сам себе человек поможет, сам себя спасет, да и то лишь по особому Божью соизволению, не иначе!.. Вот-с, не изволите ли слушать… еще в приснопамятные времена, дочь крепостного крестьянина Андрея Градусова, дворовая девушка Александра, согрешила, понесла от барчука. Барин ей вольную да сто рублей, да спровадил в деревню, к отцу, с глаз долой. Тот ее не принял – известное дело, еще младших замуж выдавать – и пошла она брюхатая, по холодку-с, в Ярославль, долю свою мыкать. Что уж и как, не знаю, только через два года у ней постоялый двор, со ста-то рублей. А ныне сынок ее Николай двухэтажное каменное строение городу дарит, под школу, да с ним два деревянных, для обслуги, да участок земли с садом! И не из последнего отдает, а от излишка-с! Кто же ей помог, скажите, как не она сама себе? С Божьей, разумеется, помощью?
Старик, видимо, был любитель поговорить, и теперь, насытившись и согревшись, рад был слушателю.
– И вот теперь скажите мне, милостивый государь! Если я теперь, в моем теперешнем виде, к нему явлюсь, к сыну-то своему – ибо я и есть тот самый прошлый барчук-с, а он, стало быть, сын мой, самый, что ни на есть, кровный сын – если я теперь к нему явлюсь, поможет ли он мне? Да и пустит ли вообще на порог?… В прошлом-то моем обличье я не токмо ему не показывался, но и знать не желал, существует ли он на свете. А был я блестящ, богат и красив так, что меня в глаза Иосифом Прекрасным звали, и не одни дворовые девки, но и многие благородного сословия девицы на многое готовы были ради красоты моей… Да-с, Иосифом Прекрасным, ради красоты моей и кошелька моего! И где это все, где оно, куда оно девалось, прежнее-то мое великолепие? Я вас спрашиваю!..
Но и у меня сто рублей были, милостивый государь! Те же сто рублей, то же воскресение из мертвых! И не далее, как неделю назад! Те же сто рублей упали в руки мои, здесь, на станции, из рук ныне овеянного славою генерала, а бывшего поручика, вынесенного мною из огня! Генерал Званцов, имя ныне всей России известное! Вот игра судеб! Вышед из поезда для моциону, размять, так сказать, члены, герой Шипки и Плевны встретил своего севастопольского спасителя – копающегося в отбросах! В поисках про-пи-та-ния! Игра судеб! Игра судеб, милостивый государь! Сто рублей, свой Тулон, свой Аркольский мост! И я, вместо того, чтобы воскреснуть и перейти, так сказать, этот пресловутый мост – пропиваю их в три дни, и в остальное время не питаюсь даже и акридами, за неимением последних в наших северных местах! Так кто же, кто же, спрашиваю я вас, кто же в состоянии помочь человеку, кроме него самого?… Выключая Господа Бога, кто же?…
Старик был в почти в исступлении. Если бы Алеша сам не видел, что ему ничего не наливали, кроме чая, он бы в это ни за что не поверил.
– Но все же, возьмите, Христа ради, вот вам деньги на первое время… да не хотите ли в Пёсьегонск? У меня там фабрика…
– Фабрика в Пёсьегонске?… – старик переменился в лице, – Постойте, так вы… Карамазов! То-то я смотрю, светло вокруг, аки ясен месяц из-за облацех вышел! Карамазов!
– Ну, ну, не будемте… Там у вас хоть крыша над головой будет. Я сейчас черкну пару строк, да на утреннем и отправляйтесь…
– Из каких рук пропитание принял! Нет, изъясняясь сильнее и окончательнее – из каких рук честь имел пропитание принять! Из бездны моей, Господи, взываю к Тебе!.. Тот самый Карамазов!
Что-то появилось в лице старика новое, брезгливое и саркастическое, и Алеша вдруг спросил:
– Что вы? Какой «тот самый»?
– А тот, о котором люди говорят… Который отца убил, да на отцовы-то деньги себе империю построил! Тот, который братьев в каторге уморил, сатана! Князь мира сего!
Старик побежал к дверям, успев, впрочем, сгрести птичьей лапой со стола деньги, выложенные Алексеем Федоровичем. Алеша оглянулся: половой и буфетчик стояли, разинув рты, как будто перед ними и в самом деле был убийца и антихрист. Алеша кинул на стол деньги за ужин и чай, отшвырнул с дороги стул и бросился за стариком к выходу… На перроне никого уже не было. Алеша прошел вдоль длинного фасада вокзала и на привокзальной площади увидел старика, ходящего между извозчиками, ожидающими поезда, и что-то им воодушевленно рассказывающего. Извозчики смеялись, отмахивались от него, а один даже замахнулся на старика кнутом. При тусклом свете перронного фонаря Алеша все-таки вырвал лист из блокнота, написал записку к управляющему: «принять, обеспечить питанием, одеждой, крышей. А. Карамазов», спустился с перрона, нагнал старика и сунул ему записку в руку.
– Рассветет, прочтете, а там – сами решайте, – только и сказал старику Алеша и пошел скорым шагом прочь.
С перрона он различил далеко-далеко в кромешной мгле мерцающий желтоватый огонек. Подходил поезд из Петербурга.
