– Знаешь, Петя, а ведь то же самое, слово в слово, о помощи-то, мне только что, нынче ночью, в чудовском буфете один уже высказал.
– Кто таков?
– Да тот самый, который меня князем мира сего припечатал… Только я с вами согласиться не могу, ни с ним, ни с тобою. Разные люди есть, и те, которые на фабрику идут, как раз в помощи-то и нуждаются. Потому и идут, что на себя не надеются, что надобно им сильного человека, чтоб за него от жизни спрятаться. Вон рыбная-то слобода – оттуда хоть один на фабрику пришел? Те с голоду подохнут, али в Ильмене потонут, а под хозяина не пойдут. А эти – они ж как дети малые без мамки, или как слепые без поводыря. И я, этаких – за ворота?
– Да не изводи себя, Алеша! Со слезами, или без слез – а делать-то придется. Ведь не мы одни, вся Россия в это болото зашла. И как ослица упрямая, глубже и глубже лезет, и остановить ее некому…
– Так что же делать?
– Денег крестьянину дать. Или подати ему уменьшить. А лучше – и то и другое вместе. Ведь крестьянин голодает не потому, что неурожай, а потому, что весь хлеб продал, чтобы подать заплатить. Хлеб-то, слава богу, родится, уже года три урожай хороший, два-то точно… Но он весь его продает, чтобы только расплатиться… Подать заплатит, опять без денег останется. Без денег и без хлеба! Не до наших тряпок ему теперь! Вдумайся, Алеша, деньги он с государства за хлеб взял, да государству тут же и отдал. Без толку деньги из кармана в карман перекладываются, а мы, дураки, стоим да глядим, как ложку мимо нашего рта проносят…
– Ох, Петр Фомич, боюсь, у нынешнего на такое сил не достанет…
– И я боюсь, Алексей Федорович. Столько раз он в советчиках своих обманывался, что теперь предпочтет ничего не делать, лишь бы опять не ошибиться. Он лучше конституцию даст, чтобы кто-то за него решал. А наши-то умники нарешают!..
– Доверчив он не в меру. Доверчив, добр и мягок. Не было у России царя добрее его, и никто не давал народу больше, чем он дал, а вот, гляди, не любит его никто, и не то, что не любят – ненавидят ведь почти все.
– Да, всех умудрился обидеть, всю Россию-матушку добрым делом обидел… Алексей Федорович, давай хоть поспим немного, я какую ночь в поезде… да и ты… Да вот что, – уже сквозь сон бормотал Петр Фомич, – прикупи ты, что ли, землицы у Пёсьегонска, цены-то сейчас бросовые, да по весне раздай своим в аренду… всё прокорм…
Алексей Федорович, думая, что нипочем не уснет, повернулся лицом к спинке дивана, привычно начал читать про себя молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! Молитв ради Пречистой Матери Твоей и всех святых, помилуй нас! Аминь». И уснул.
…«сохрани избранного Тобою раба Твоего и Царя нашего Александра; огради его правдою и миром; возглаголи в сердце Его благая и мирная о Церкви Твоей и о людех Твоих; посли Ему верных воинов и советников, мудростию исполненных и волю Его свято исполняющих; вдохни мужество в сердца стоящих на страже самодержавия царского, Тобою, Боже, установленнаго на благо народа Твоего».
Алеши младшего дома уже не было. В гимназию отвез его, по-видимому, Григорий, потому что Мисс была дома. Она как будто сторожила Алешу – только что он поднялся к себе, как она вышла из своих дверей и издали покивала ему пушистой прической, поморгала пушистыми ресницами и улыбнулась своей мягкой, как бы тоже пушистой улыбкой. Алексей Федорович с Петром Фомичом, наскоро перекусив тем, что подала Прохоровна, спустились в контору. Тут, как всегда, дел было невпроворот, так что ночные переживания скоро забылись, утонули в повседневной рутине. Рядом трудился Петр Фомич и еще десятка полтора конторских, и вся эта дружная суета и толкотня, кажущаяся постороннему глазу хаосом, ощутимо подталкивала вперед почти на каждом шагу стопорящиеся в последнее время дела. Алеша любил эту обыденную работу, ежеминутно подтверждающую, что неразрешимых задач не бывает, что все на свете можно решить своей головой и все вынести на своих плечах. Близился обед, когда вошел секретарь и чуть не втащил за собой упирающегося Николая Ивановича Красоткина.
– Вот-с, принесли прошение, а зайти к вам не хотели, – секретарь все еще придерживал Колю за локоть.
Николай Иванович глядел таким же пасмурным, как давеча.
– Пришел дело доделать, – сказал он, – Думал, вас нет, так и хорошо, без лишних слов. А вы здесь – как быстро вы там справились!
– Так что ж с этим народом не договориться! – весело отвечал Алеша, – Золото народ! И ваша заслуга в этом есть, Николай Иванович – запевалы-то все ваши, школьники.
Но Коля уже почуял, куда клонит Алексей Федорович, пропустил похвалу мимо ушей.
– Я, собственно… Если уж вы на месте. Сегодня и приходите, если время будет, милости прошу.
Коля назвал адрес, но когда Алеша хотел записать, остановил его.
– Не надо, так запомните. И не на своих, ваньку возьмите, свои у вас уж больно приметные, – и Алеша, уже и раньше догадывавшийся, куда зовет его Коля, понял, что был прав.
– Пустое, конечно, дело, но приходите.
