Аркаша на Марата синим светил, Марат на Аркашу зеленым отстреливался. Васин свой фонарик на белую стадионную стену наставил и будто картину там рисовал, всеми цветами по очереди. А Беззубов в эту картинку разные тени вставлял. Зайца, чертика и лося (которого двумя ладонями показывают). В общем, хорошо было даже без темноты. Аркаша потом обратно в школу сбегал, на первый этаж, воды попить из кулера, вернулся, а на стадионе ни Васина, ни Беззубова. Марат в одиночку от девчонок цветными лучами отстреливается. Девчонок было всего две, но мощные – Соня и Нууля.
Марат Аркашу увидел, обрадовался:
– Подмога идет, берегись!
И засадил узким белым лучом Нууле в оба глаза.
Лучом совсем не больно, он же не ядовитый, не лазерный. Но Нууля так завизжала!
Та-а-ак!
Даже вот ТА-А-А-АК!
Все бабушки и мамы детской площадки были ее. Аркаша и Марат помчались спасаться бегством. Марат быстрее бегал, он выбился вперед и задавал маршрут. Он к своему дому мчался, а Аркаша за ним, не думая, куда бежит. Даже фонарик не выключил. Аркаша так и летел по тротуару, размахивая синим лучом, будто мигалка на полицейской машине. Здорово!
Никакие мамы и бабушки за ними не гнались, поэтому Марат и Аркаша просто так еще немного вокруг Маратова дома побегали, помигали синими огнями. Сирен в фонариках не было, самим выть пришлось. А потом мама Марата их с балкона увидела и закричала, чтобы они не кричали. У Марата на балконе сестренка спит. И вообще, Марату домой пора, потому что в бассейн скоро. Марат и пошел. Он умный – к дому сразу с рюкзаком помчался.
Аркаше пришлось обратно за своими вещами одному идти.
На стадионе было пусто и грустно. Аркашины рюкзак и сменка в луже лежали. Он сразу понял, что это Нууля сделала. Кто ж еще-то?
Нуулю на самом деле Улей зовут. Ульяной. Она в лицейский класс из другой школы попала. И сразу с Соней подружилась. А у Сони привычка – она, когда говорит, всё время «ну» прибавляет: «Ну Марат, ну Шамраев, ну отстань ты от меня, ну?»
С Улей Соня сильнее всего дружила. Ну и звала ее всё время, и спрашивала, и предлагала: «Ну, Уля, ну пойдем вместе в туалет, ну мне одной скучно». Уля еще не запомнила, как кого в лицейском классе зовут, а лицейский класс уже называл ее «Нуулей». Ну правда же! Нууля ведь немного ну… нудная.
И вредная. Сменку в лужу – это точно она.
Аркаша шел через стадион, нес в одной руке мокрый мешок со сменкой, в другой мокрый рюкзак, с них вода капала, будто это вёдра, как на коромысле в учебнике по литературе. А в кармане куртки фонарик нетерпеливо мигал. Хочется фонарику, чтобы с ним поиграли. А не получается – руки-то заняты, всё из-за Нуули.
И тут, значит, как раз за стеной стадиона послышался Нуулин голос.
– Соня, я прямо не знаю, чего Шамраев мне в глаза всё время светит. И так, и вот так… Думает, мне приятно, что ли?
– Ну, Уля, ну он в тебя влюбился, наверное, – подсказала Соня.
– Ой, а почему? В меня никогда в жизни никто не влюблялся.
– Ну, Уля, ну ты же красивая!
Нууля сразу засмеялась, и Соня тоже засмеялась, без всяких своих «ну». И они под этот смех свернули в сторону и ушли с этим своим смехом.
Вообще у Нуули голос хороший, особенно когда она визжит. Нууля здорово визжит – не пронзительно, и не противно, и не тоненько, и не очень долго. Поэтому в нее было приятно фонариком светить. Только теперь стало нельзя. Если Аркаша тоже Нууле засветит, она решит, что и он в нее влюбился, а он не хотел с лучшим другом за одну принцессу, как принц Персии, сражаться – да и больно надо.
Аркаша мокрую сменку повесил на мокрый рюкзак и вынул наконец из кармана фонарик. Тот был теплый и даже чуть гудел – от радости.
Аркаша побежал домой и всё мигал зеленым, будто одновременно был гоночной машиной и всеми светофорами на ее пути.
Над улицей висела зеленая луна светофора. Под ней догоняли друг друга мокрые машины. Машины брызгались водой из грязных луж. В Аркашу тоже брызнули, хотя он сейчас был вне игры.
Аркаша стоял на светофоре. Ему светила другая светофорная луна – красная. Сердитая и усталая. И все полоски на «зебре» сейчас были не белыми, а красноватыми – будто они тоже ободрались до крови.
Это Аркаша сегодня после второго урока упал на лестнице. Кровь давно присохла к рубашке и локоть не сильно болел, но Аркаша увидел красные отсветы, и ему стало больнее.
И обидно тоже стало. Светофор всё не переключался, не давал пройти.
По ту сторону «зебры» как раз стоял Аркашин дом. Ему отсюда было видно, как свет горит в Валеркиной комнате. Дома тепло. Тихо. Ни ветра, ни дождя, ни воды из грязной лужи.
Вот бы промотать сейчас несколько минут Аркашиной жизни – вперед, как сцену в скучном фильме. Чтобы раз – и Аркаша из этой секунды перешел в ту, где он уже в коридоре стоит и снимает один мокрый ботинок о другой.
Вот в фильмах это нормально. Героя показывают в машине или в вагоне, как он едет и нервничает. А потом раз – он уже на месте. Стреляет или разговаривает. А настоящую жизнь никто не монтирует. Стой себе у светофора, жди…