– Нет.
Если бы она не спросила, он бы, может, и пошел. Не задумываясь. А теперь вот. Уля спросила, он задумался. И понял, что на русский идти не хочет совсем. Стихи эти, опоздания…
– Как не идешь? Ты чего?
– Скажи: меня сейчас не будет.
Уля всё хотела убежать, но стояла.
– А потом – будешь?
– Не знаю. Не решил.
А он правда… Он же не прогуливал никогда. Сразу интересно жить стало. То есть понятно, что потом будет хуже, все дела. Но прямо сейчас будет нормально. В общем, Уля убежала. Аркаша встал, пошел. Мимо Валеркиных одноклассников, которые сразу в спортивной форме пришли и теперь только физрука ждали, мимо стенда про пожары, взрывы и террористов. Мимо библиотеки, мимо технологии для девочек, где стоят плиты и иногда вкусно пахнет, а иногда горелым омлетом…
Если бы коридор не кончился, Аркаша бы не остановился.
Так и ушел. В куртке, в шапке, с рюкзаком, без сменки… Его сменка в раздевалке на его крючке висела, а рядом – маратовская сменка, Марат ее забыл забрать…
В общем, Аркаша поднялся по лестнице первого корпуса и пошел мимо физкультурных раздевалок к актовому залу. Как можно дальше от кабинета русского.
В актовом у началки ритмика шла. Сейчас казалось – нормальный предмет, ничего наизусть не надо. А весной – что ритмика дурацкая, на ней нормально прыгать не дают, только движения эти все делать надо… Тоже наизусть учить на самом деле.
И тут Аркаша встал. Будто запнулся. Ну, так оно и было. Ну почти.
Возле актового зала теперь зеркала висели. Внутри, в зале, они и раньше висели, на трех стенах, а теперь зеркала были еще и в коридоре. Вдоль всей стены и за угол сворачивали, в рекреацию.
И в ней тоже теперь были зеркала. Не сплошной стеной, а в шахматном порядке.
И короче – он там не во всех зеркалах отражался. В некоторых никакого Аркаши вообще не было.
Всё как он сказал: «Меня сейчас не будет».
А потом – может, буду, может, нет: «Еще не решил».
Будто он решал – не про уроки, а вообще про себя. Быть ему дальше или исчезнуть. Ну вот как…
Как с Маратом. Марат есть – но здесь его нет.
Как с уроком русского. Урок шел, Аркаши на нем не было, а они там все жили спокойно. Всё дальше продолжалось. Без Марата, без него – Аркаши.
Может, подумал Аркаша, уйти из лицейского класса в обычный пятый? Можно даже в другую школу. Можно даже туда, где Марат сейчас. Можно даже с мамой об этом вечером поговорить. Она спросила бы, почему он русский прогулял. А он ей сказал бы: «Забери меня из этой школы». И потом уже про долги стихотворные рассказал бы. Про то, что русалка – строгая.
– Ты что здесь делаешь? Ты почему не на уроке?
Это ритмичка из зала вышла. Аркаша ее бы иначе не узнал. Из-за лицейских классов в школе было много новых учителей. Он бы просто поздоровался и даже не понял с кем. А эта закричала – и сразу ясно, что ритмичка. Голос был знакомый, крик – тоже. А сам Аркаша – другой. Ему сейчас не важно было. Не доходил до Аркаши этот крик. Отражения его, Аркашиного, в зеркале не было, поэтому всё было совсем не страшно. Вообще всё.
Он развернулся и пошел обратно, вниз, в раздевалку. Интересно, а ритмичка-то помнила его или тоже уже нет? Раз не по имени кричала…
А какая разница?
Он из этой школы уйдет, и его вообще все забудут.
На первом этаже было пусто. Только охранница в своей комнатке в телефоне сидит, в ферму играет. И зеркало в раздевалке, обычное, в нем отражалась толпа курток и Аркаша. И вообще-то ему было жарко, в зеркале было видно, что щеки красные. И еще голова болела, и это тоже видно по отражению, глаза как у панды. Сам бы он не догадался, пока не посмотрел.
Тут охранница заскрипела:
– Чего встал? Встал чего, говорю? Иди на урок давай, заждались там тебя.
Он еще и не свою сменку надел, а маратовскую. Хотя у Марата ноги больше. Аркаша шел, кеды хлопали. Казалось, на всю школу. Потому что уроки шли, тишина… Надо у Валерки будет спросить: когда он уроки прогуливает, где сидит, чтобы никто не гонял? Хотя… Если Аркаша в другую школу перейдет, зачем ему Валеркины знания?
Ну и вообще русалка эта… Одна русалка и вся остальная школа… Целая школа.
Он в класс вошел. Без стука.
Екатерина Олеговна просто кивнула. Без «еще одно стихотворение».
На месте Марата зачем-то сидела Нууля. И рядом стоял Аркашин стул. Пустой. А еще один пустой – рядом с Соней, обычный Нуулин. Ничего не понятно.
– Садись, Аркадий, не отсвечивай.
Он пошел на свое место, а Соня вдруг такая…
– Ну, Екатерина Олеговна! Ну вы что, вы ему стихи не зададите?
– «Ему» – это стулу, учитесь вежливо друг про друга говорить, вы же лицеисты! В присутствии человека о нем в третьем лице не говорят. Продолжаем! Какой корень в этом слове?
И будто Аркаши опять не было. А на часах над доской – вон, девять минут от начала урока. А кажется, что он неделю проболел и как будто новенький. А все вокруг были такие свои. Даже Соня эта. Даже Уля… Повернулась и сказала вдруг, почти в ухо:
– А я ей сказала, что ты в раздевалке…