Саша отозвался незамедлительно:
– Если мы в Газе, то её территория по площади не превышает какой-нибудь Красноярск. До КПП Рафах с любой точки можно добраться за пару часов или быстрее. По сути, это узкая полоска берега. Нас притащили сюда по морю, а это значит, что и улизнуть можно по морю…
Авель обернулся. В его взгляде мелькнул интерес.
– Я к тому, что нам надо выйти на пляж и далее двигаться… – пробормотал Саша.
– На пляж?
Авель усмехнулся и зашагал по битому стеклу куда-то в сторону.
– Только я не могу уйти из Газы, потому что Настя и дети… – бормотал Саша, пытаясь нагнать его. – Может быть, они всё-таки где-то здесь…
Иероним, тяжело ступая своими огромными ногами, следовал за ним.
Оказавшись под открытым небом, Саша почувствовал себя так, будто пробыл в подвале не менее недели, а не чуть более суток. Небо казалось слишком далёким, улица – пугающе широкой. Пространство налилось свинцом, готовое обрушиться на его голову. Огромное поле руин пугало его. Хотелось найти какое-нибудь укрытие, затаиться. В идеале подошла бы перевёрнутая чугунная ванна. Саша с тоской вспомнил холодную Москву, чугунную ванну с пожелтевшей эмалью, мать, бабушкину коммуналку в Замоскворечье…
– Не кисни, Александр. Прорвёмся. Русские…
В ноздри Авеля тоже лезла цементная пыль, и он закашлялся, не закончив фразы. Действительно, пахло так гадко, что каждый вдох давался с трудом, и всё же дыхание моря чувствовалось. Огромная масса горько-солёной воды шевелилась где-то неподалёку. Морской ветерок разгонял миазмы. Шум прибоя вторил глухому вою тревожной сирены.
Минуло пять, десять, двадцать минут. Авель прокладывал сложный маршрут в лабиринте руин. Саша механически переставлял ноги, следуя за спиной Иеронима. Тревожная сирена утихла. Впереди замаячили какие-то серые крикливые и суетливые фигуры. Сбившись в небольшую толпу, мешая друг другу, они разгребали кучу железобетонного хлама. Авель кинулся к ним. Саша и Иероним последовали его примеру. Их участие в общем деле восприняли скорее равнодушно, чем дружелюбно. Когда Саша дал понять, что хочет пить, ему без оговора протянули пластиковую поллитровку воды. Вода оказалась невкусной, из опреснителя. Саша, отпив несколько глотков, протянул остатки Иерониму.
А потом была долгая и тяжёлая работа. Все одинаково серые от цементной пыли, они голыми руками растаскивали гору бетонного мусора. Время от времени старший требовал тишины, и всё замирало, все слушали звуки, доносившиеся из-под руин. Что они рассчитывали услышать? Зов о помощи? Рыдание страдающего человека? Даже если б им удалось что-либо услышать, способны ли они подать реальную действенную помощь погребённому в руинах мученику? Ещё полчаса тому назад Саша и сам находился в таком положении. Авель сказал: «Надеяться можно только на себя». Авель теперь старший. Он командир.
Тупо следуя в общем ряду, Саша не думал о целесообразности собственных поступков, о милосердии по отношению к заваленным людям. Он просто повторял действия Авеля, на здравомыслие и опытность которого безоговорочно полагался. Саша уверовал, что именно через эту тяжёлую работу пролегает путь к их спасению. К тому же он и сам считал, что разбор завалов в сложившейся ситуации – это самое правильное дело. Мама всегда говорила: надо действовать. Только живая деятельность открывает новые возможности. Мама! Ах, она, наверное, уже обнаружила их исчезновение и сходит с ума сейчас. Он помнит номер её мобильного наизусть. Он должен позвонить!
– Нет ли у кого телефона? Мне нужно срочно позвонить… – проговорил Саша.
Но вокруг него люди переговаривались только на арабском. Их серые лица ничего не выражали. Никто не обратил на его реплику внимания. Лишь одно из серых лиц уставилось на него с каким-то особенным вниманием. Авель! Он в компании нескольких таких же серых фигур рылся в куче мусора неподалёку.
– Работай. С мамой поговоришь потом… – проговорил он почему-то на арабском языке.
И сразу снайперски точный широкий прыжок, неприятный хруст битого стекла под тяжёлыми подошвами, и вот Авель уже рядом. На сером лице хищно алеет смеющийся рот. Грязная в ссадинах рука хватает Сашу за шиворот. Авель жарко шепчет в ухо уже по-русски:
– И не болтай по-русски, полиглот. Спалишь нас всех! Мамочка потом. Сейчас работай! Понял?!
И Саша принялся за дело. Израненные руки ныли. Уставшие от многочасового напряжения суставы отзывались на каждое движение резкой болью. Цементная пыль скрипела на зубах. Саша постоянно испытывал жажду, требовал воды, и чьи-то отзывчивые руки совали ему пластик с опреснённой водой. А ведь когда-то в кафе и супермаркетах он употреблял воду только из стеклянной тары, требовал для себя и для семьи определённые бренды, разлитые в стекло. Не имея привычки долго выносить физический дискомфорт, Саша страдал ужасно. Однако, по странному стечению обстоятельств, физическая боль, постоянная жажда и смертельная усталость застили и ужас от потери семьи, и отчаяние относительно безысходности его личной жизненной ситуации.
Так продолжалось до тех пор, пока он не наступил на что-то мягкое.
