– У меня есть долг, который важнее, чем любовь к мужчине.
– Долг? Ты набрала кредитов?
Она не понимает шутки, но всё равно смеётся.
– Я искала тебя.
– Я тебя искал. Твой дедушка…
– С Иеронимом всё будет в порядке. Он просто отправился по своим делам. Теперь я буду заботиться о вас.
Вот это да! Она будет заботиться! Авель вспыхнул, но тут же вспомнил сентенцию отца о недопустимости споров с женщинами.
– Очень хорошо! Мы выберемся из Газы вдвоём!
Мириам смущена. Заботу о них она явно представляет себе как-то иначе. Какая же она всё-таки юная – и в то же время взрослая. Вооружена до зубов. В тёмном и вонючем подземелье держится уверенно. Совсем иное дело Саша Сидоров: руки дрожат, глаза бегают. Он лишний… Авель крепче сжимает автомат. Убить Сашу на глазах Мириам? Пожалуй, нет. Она отлучится по малой нужде, отвлечётся на какую-нибудь заваруху, и тогда Авель сделает своё дело. На поясе Мириам пищит рация. Далёкий неразборчивый баритон отдаёт команды на незнакомом языке.
– Кто это? – спрашивает Авель по-русски.
– Это командир, – быстро отвечает Мириам.
Она всё та же: близка и далека одновременно, загадочна. Прижимается к плечу, заглядывает в глаза, но всё же недоступна.
Саша дёргается, лицо его кривится, как от боли. Он хочет что-то сказать, но из чёрного лаза, из черноты бокового ответвления тоннеля – на радостях Авель и не заметил его – отделяется ещё более чёрная тень: внушительная, вооружённая до зубов фигура. Мириам отлепляется от Авеля, перекидывается с фигурой парой фраз. На каком языке они говорят?
– Ничего не понимаю, – бормочет Саша. – Кажется, это турецкий язык. Ты как думаешь?
– Наас хочет, чтобы вы присоединились к нам, – быстро произносит Мириам.
– Вы – это кто?! – голос Саши срывается на фальцет. – Сдаётся мне, вы другая банда. Не та, к которой принадлежит твой дедушка!
Ещё минута и он разрыдается самым позорным образом. Убивать из автомата евреев – это явно не его стезя. Неужели он скажет этому Наасу, что похищен ради выкупа? Как в таком случае поступит с ними этот здоровяк в чёрном?
– Мы – последователи Хасана аль-Банна и Сейида Кутба[20], – прогудела чёрная фигура, ужасающе коверкая английский выговор. – Мы вербуем сторонников.
– Братья мусульмане запрещены в России, – пискнул Саша.
Авель ошалело смотрел на Мириам. Как же христианская община в Хальбе, учёба в Москве? Неужели всё это обман?
– Мы вербуем сторонников повсюду, – повторила чёрная фигура. – Я, Наас Надери Афишари Шарифи Ния – предводитель, главный, командующий, вдохновитель и идеолог…
Он перебирал слова до тех пор, пока от чёрного пятна бокового хода не отпочковалась другая фигура, показавшаяся Авелю ещё более чёрной.
– Наас, как всегда, преувеличивает свою значимость, – проговорил вновь прибывший на хорошем английском языке.
Растерянное лицо Саши на несколько мгновений осветил яркий луч фонаря, ослепил и сразу переметнулся на Авеля, заставив того крепко зажмуриться. Авель в странном оцепенении считал секунды: один, два, три… На пятой раздался треск, фонарь погас. Чёрные фигуры бранились грязно и наперебой. Изредка они здабривали свой гнев исковерканным русским матом, из-за чего их гнев казался вовсе не опасным, а в чём-то даже и смешным. Звонким колокольчиком звучал голос Мириам. Девчушка лгала чёрным, уверяя будто Авель и Саша оба испытанные бойцы украинского нацистского батальона, проходившие реабилитацию в израильских клиниках. Вот фонарь снова вспыхнул, и сквозь плавающие перед глазами белые круги Авель ясно различал обескураженное лицо Саши, который, так же как и Авель, отлично владел английским. Лица собеседников Мириам прятались в тени, но подсвеченные фонарём огромные силуэты были чётко видны. Чёрные не очень-то верили Мириам, но та клялась и божилась именем Иисуса Христа, целовала нательный крест. Авель не верил ни глазам своим, ни ушам: Иисус Христос и национализм – это как-то слишком уж глупо. Саша стоял неподвижно, будто умер уже, и Авель вдруг понял: этот не побежит вместе с ним из Газы. Он останется и станет искать жену, чем бы эти поиски не закончились. Если Авель отступится, этот возьмёт себе в союзники любого, например, этих двух чёрных или тех, что повязали мальчишку Гафара. Мириам же тем временем запальчиво крестилась и даже становилась на колени. Она будто и сама верила собственной лжи, и если Бог на самом деле есть, то вряд ли покарает такую. Как причудлива порой бывает ложь и сколь тесно она переплетается с правдой! О, Господи, а есть ли где-то правда? Неведомо почему Авель осенил себя крестным знамением. О, Боже! Он умеет креститься! Но где и когда успел научиться?
Однако его жест не остался незамеченным.
– Я вижу: твой друг верующий человек, не пидор какой-нибудь. Так и быть, примем их, но с испытательным сроком, – проговорила одна из чёрных фигур, именуемая Наасом Надери Афишари Шарифи Ния.
– Мы принимаем их в отряд «Младшие братья Амина аль-Хусейни», – пророкотала другая фигура на хорошем английском.
