Дастархан оказался достаточно просторным для четверых. Вполне можно разместиться, не соприкасаясь телами. Однако Вадик жался к Инноку. Было у него за душой, чем надо поделиться, не дожидаясь утра. Рисунки Хоббита, как зелёнка, а на не прорвавшийся чирей надо прикладывать либо жареный лук, либо мазь Вишневского. Что ж, в таком случае о ночном отдыхе придётся забыть.
Они улеглись, дав друг другу слово не трепаться, пока остальные не уснут. За приоткрытым окном ширилась и нарастала умиротворяющая симфония сверчков. За плотно прикрытой дверью явственно храпел часовой. Помойный поц спал так крепко, что не заметил, как Хоббит сходил набрать воду, а мальчишка-палестинец дважды сбегал по малой нужде.
Утолив жажду, Хоббит быстро утихомирился. Он лежал на спине, не шевелясь и бесшумно дыша. Мальчишка же, наоборот, долго вертелся, бормотал, поминал Аллаха и пророка его Магомеда, сучил ногами. Вадик не спал. Вадик ждал своего часа, чтобы сообщить Инноку нечто важное.
Час Вадика настал примерно в половине третьего по полуночи.
– Слушай, Кеша, – проговорил он. – Наши деды были родными братьями, а наши матери двоюродными сёстрами.
– Это я помню, Вадик, – отозвался Иннок.
– Поэтому скажу тебе, как родному: эта война – неправильная война, и она должна быть закончена любой ценой! А мой патриотизм – это просто поза отчаяния. Все мы влипли. Крупно влипли.
Вадик всхлипнул. Иннок вздохнул и приготовился слушать дальше.
– Кеша, ты всегда был самым умным из нас, а поэтому скажи мне, может ли еврей убивать детей?
Риторический вопрос ответа не требовал, Иннок ждал продолжения, и он его дождался:
– Настоящий еврей детей не убивает. Наоборот. Настоящий еврей бежит с работы домой, где его Сара рассаживает семерых по лавкам. У неё шакшука, у неё хумус и фалафель, у неё цимес и земелах с корицей. Семья ужинает. Потом родители укладывают детей спать и укладываются сами ровно в девять вечера, а утром Сара поднимается с восьмым ребёнком в животе. Сколько у нашего с тобой общего прадеда было сыновей? Девять! И всех надо выучить, всех женить, каждому выделить долю из семейного имущества. А для этого надо работать. Евреи – самый трудолюбивый народ на свете! Самый чадолюбивый на свете. Евреи, убивающие детей, – это неправильные евреи!
Далее следовал сбивчивый рассказ о боях в тоннелях Палестины. Из услышанного Иннок понял: Вадику и его товарищам не повезло. Их подразделение заблокировали в каком-то аппендиксе – глухом и узком подземном коридоре, оборудованном под госпиталь. Выход на поверхность оказался заблокирован рухнувшим зданием. В подземелье прятались дети. Генератор взорвали гранатой. Вадик видел яркую вспышку и неприятный посвист разлетающихся металлических осколков. Вадик видел трассирующие следы от выстрелов. Вадик выбирался из передряги буквально по трупам. Иногда приходилось включать карманный фонарик, свет которого вырывал из лап плотного мрака сцены, достойные дна Дантова ада. Окровавленные мертвецы и умирающие, расплющенные конечности, разорванные тела, люди с распоротыми животами и люди без лиц, и среди всего этого ползающие потерявшие рассудок от ужаса окровавленные дети. Дети, ползающие по телам мёртвых детей. Живые дети в объятиях своих мёртвых матерей. Матери, рыдающие над убитыми детьми. Вадик и сам рыдал. Он метался, как броуновская частица, натыкаясь на стены, на мертвецов, на врагов, на товарищей.
– Мне казалось, что моя правая рука превратилась в орудие убийства – автомат, что из пальцев вылетают пули, что каждый мой выстрел не знает промаха. Не помню, как меня вытащили оттуда. Не помню, как оказался здесь.
Вадик плакал, уткнувшись в широкую спину Иннока. Иннок ждал, когда слёзы родича иссякнут. Наконец, Вадик заговорил снова.
– Меня привёл в чувство этот человек… ливанец. Иероним – странное имя, не правда ли?
– Да, – коротко ответил Иннок.
– Этот человек просто рисовал меня угольком на белом листе. Ты можешь посмотреть. У него в мольберте много рисунков. Он нарисовал меня – и моё помешательство прошло. Видишь, я теперь могу просто так рассказывать обо всём. Теперь я могу плакать…
Вадик снова заплакал.
– Нам придётся вернуться туда, Вадик.
– Нам? Вместе?
– Есть дело. Где-то там пропали русские дети – внуки одной очень хорошей и обеспеченной женщины. Мы должны их спасти. Мёртвые палестинские дети – это очень плохо. Это неправильно. Но мёртвые русские дети – это ещё хуже. Они ведь наши земляки. Все мы родом из СССР и первые слова произнесли на русском языке. Как думаешь, Вадик?
– Мы – это кто?
– Я, художник, мальчишка этот. Если ты не можешь, не в форме, то позволь нам уйти на рассвете. Помойный поц, храпящий за дверью, не в счёт. Мы его не тронем.
Вадик молчал. Дыхание его выровнялось. Вадик уснул.
Они покинули «губу» перед рассветом, ровно в половине шестого утра. Хоббит не дал проснуться ни часовому, ни Вадику. Мальчишка-палестинец увязался за ними, умоляя и обещая показать местонахождение Саши Сидорова. Врал, конечно. Однако, скрепя сердце, усадили его в джип на заднее сидение, и Иннок услышал, как Хоббит тихо произнёс:
