С наступлением утра Мириам, как обычно, отправилась на разведку. Снаряжалась она быстро, как бывалый солдат-срочник. Сашин отец называл таких «дедами». В семейном альбоме есть фото Сидорова-отца в солдатской форме и голубом берете с аксельбантами и ромбовидными значками. Эти значки что-то символизируют. Отец рассказывал, да Саша подзабыл. Снаряжение Мириам выглядит иначе: это никаб поверх удобного костюма с дюжиной ремешков и карманов. Под одеждой скрыто оружие. Саша никогда не знал, что это может быть за оружие. Пистолет на ремённой портупее под мышкой? Стилет в кармане на бедре? Пояс со взрывчаткой на талии? Мириам никогда не брала с собой ни пищи, ни воды. Любопытно, почему? Ведь суворовская притча, кажется, гласит, будто хороший солдат обязательно должен быть сыт, одет и обогрет в любое время суток.
Вот сборы окончены. Мириам скатывается с сопки никем не замеченная и присоединяется к пёстрой толпе, которая уже сбилась на подступах к КПП. Через несколько минут Мириам уже движется к контрольно-пропускному пункту по пыльной дороге в толпе голодных бедолаг. У шлагбаума, у баррикады мешков с песком их, как обычно, ждёт жёсткий отлуп. За шлагбаум нельзя. Нельзя никому. За стеной египетская земля. Она не для палестинцев. Возвращайтесь умирать на свои камни. Саша со своей позиции наблюдает за женщинами с узлами в руках, с тачками, гружёнными каким-то скарбом, за бредущими в пыли детишками. Некоторые катят велосипеды. Некоторые тащат гружённые хламом повозки. На блокпосту их встречают молодые мужики в касках, наколенниках с полным обвесом бывалого вояки. Они наставляют на предполагаемых беженцев дула автоматов. Дети плачут. Женщины гомонят. Каждая из них надеется как-то пройти – и ни у одной это не получается. Саша же думает о важном: сколько из них снаряжены так же, как Мириам? Что случится, если каждая из активисток приведёт в действие спрятанное под одеждой снаряжение? Воображение рисует Саше, как в яви, кровавую баню со множеством убитых, с мечущимися в дыму разрывов детьми. Алая кровь в серой пыли – привычная, в принципе, картина, но всё равно страшная. Ему бы вернуться в Рафах и возобновить поиски Насти и детей. В Газе не так уж много людей. Говорят, до начала войны было всего-то два миллиона, а сейчас уж наверняка меньше. Кто-то мог видеть его жену. Язык до Киева доведёт. Ах, только не Киев!
– Послушай, Авель. Как-то всё это странно…
Авель не удостаивает ответом.
– Мы вторую неделю сидим напротив этого блокпоста и никакого результата. Не лучше ли нам вернуться в Рафах?
В ответ снова тишина.
– Послушай, Авель! Я думаю, мои в Рафахе. Понимаешь, мне так кажется…
– Кажется – крестись.
– Ещё у меня сомнения относительно Мириам. Понимаешь, она странная…
– Понимаю…
Авель смотрит даже не в сторону блокпоста, где в пёстрой толпе затерялась и, казалось бы, совсем пропала Мириам. Авель, собственно, ни в какую сторону не смотрит. Авель полностью сосредоточен на каких-то своих внутренних интимных ощущениях. Авель безусловно что-то скрывает. Неделя бежит за неделей. Авель не дурак. Кажется, он понимает, что таким образом им из Газы не вырваться, но всё равно поддерживает каждую новую попытку Мириам морочить им головы.
Девушка, конечно, огонь. И всего-то ей 21 год сравнялся, а она уж верховодит бандой «Младших братьев». «Младшие братья» – говно, дрянь, хлюпики, не стоят доброго слова, даже не бандиты, а так, подбандитки. Сейчас их поприжали, конечно. Но и цахаловцы тоже не орлы. Эта война будет вечной, потому что ни одна из сторон толком не умеет воевать. Авель выудил из небытия даже гумилёвскую теорию пассионарности. Так вот, с точки зрения Авеля эти люди, воюющие на земле и под землёй, давно утратили пассионарность. Палестинцы нищи духом и алчны. Таких купить за два рубля очень даже просто, но никто и двух рублей не даст. Израильтяне погрязли в сибаритстве. Палестинцы умирают молчаливо и обыденно, без криков, без пафоса, как животные. Израильтяне слишком разжирели, чтобы не бояться смерти. Они больше думают не о победе над противником, а о новом исходе. И они побегут. Но куда? На этом, последнем вопросе мысли Саши всегда спотыкаются. Размышления на такие темы слишком изысканны для того, кто каждую минуту озабочен собственным выживанием.
