– Упование на Господа нашего. Соделал Он сильное рукою Своею, рассеял надменных в помышлениях сердца их. Низложил властителей с престолов и вознес смиренных, алчущих исполнил благ и богатых отослал ни с чем[33].
Авель задумался. А что, собственно, ему остаётся? Хотелось повидать отца. Хоть на минуту. Ему, привыкшему повиноваться не рассуждая, ему, вырвавшемуся из-под семейного гнёта, теперь впервые в жизни добровольно захотелось спросить совета.
– Могу пояснить на примере, – угадывая его мысли, проговорил Иероним. – Украинцам очень хотелось попасть в НАТО и ЕС. И вот они там оказались. Только Украины больше нет.
– Украина есть! – Авель вскочил, готовый драться. – Я Родину не предавал и не предам. Украина есть!
– Украины нет. Твой отец бежал в Америку. Ты хочешь последовать за ним или вернуться на Украину?
– В Украину!.. – Он осёкся. – Нет, если отца там нет, то и мне там делать нечего… Впрочем…
Авель в сомнении уставился на предельно серьёзного Иеронима и улыбающегося Иннока.
– Мои наниматели поручили мне приобрести для Авеля билет в любом, выбранном им, направлении, – серьёзно проговорил тот.
– Твои наниматели в эрэфии. По их представлениям, я хохол, которого надо уничтожить. Я слышал, как они говорили, дескать, рождённые после 1980 года – потерянные поколения, которых под нож. Как я могу им служить, если они меня ненавидят?
– Ненависти нет, – отозвался Иероним. – Есть презрение и жалость.
– Но почему тогда так получилось? Почему там… на Родине война? Только не надо цитат из Библии, пожалуйста. Просто ответьте!
Иероним молчал в явном замешательстве. Наконец-то! Авель сделал его! Никому-никому на свете не понять посконной ненависти русака к хохлу! И уж тем более не понять такому вот чернявому умнику, рождённому бог знает в каких горах.
– Я читал «Тараса Бульбу», а ты? – тихо проговорил Иннок.
– «А поворотись, сынку! Цур тоби, якый ты чудный! Що це на вас за попивськи пидрясныкы? И отак вси ходять в академии?»[34]
– Тогда ты должен понимать, как относился Тарас к своему сыну Андрею. «Я тебя породил. Я тебя и убью». В этом нет ненависти. В этом есть печаль огромная. В этом есть жалость огромная. Смирение. «Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи?» – это презрение, но ненависти тут нет.
Иннок умолк.
Авель закашлялся. Иннок налил ему из пластиковой бутыли местной солоноватой воды. Авель выпил её всю до донца. Отёр губы тыльной стороной ладони. Иннок усмехнулся. В каком из советских фильмов он видел нечто подобное?
К дому Метина – так они называли полуразрушенное сооружение, в подвале которого провели последние полгода Настя Сидорова и её дети, – возвращались в молчании. Никто не задавал Авелю дурацких вопросов типа «ну что ты решил?», никто не хлопал по плечу запанибрата. Они спустились в подвал. Настя лежала на своём обычном месте, на куче каких-то провонявших обносков, приобняв спящую рядом с ней дочь. Тихон устроился по-собачьи у матери в ногах. Все трое дышали ровно, как глубоко и давно заснувшие люди. Саша расположился тут же рядом. Он не спал. Этот отличник, здававший на самый высокий бал любой экзамен, чистил оружие. Напуганные вчерашней сварой, женщины и дети покинули подвал. Остался только их запах: пот, моча, пригоревшая на костре пища с лёгким оттенком опиумного смрада. Как же без него? Метина Хузурсузлука и Яхо также не было видно. Иннок и Иероним сразу же расположились неподалёку от Насти, словно много лет каждую ночь здесь проводили, словно явились в привычный обжитой дом. И Саша не удивился их появлению и их намерению ночевать рядом с его семьёй, словно они были частью его семьи и он с детства привык ночевать рядом с ними.
– Ладно, – проговорил Авель, усаживаясь рядом с Сашей. – Говорите, что вы от меня хотите. Конкретно!
– Я хочу, чтобы ты стал мужем Мириам, – проговорил Иероним из темноты. – На мой взгляд, лучшего мужа ей не найти. Но для этого нам надо выбраться из Газы.
– Как же мы будем выбираться? На сегодняшний день Рафах неприступен.
– Иннок – американский гражданин. Он выйдет через КПП и откроет выход из подземного хода, через который проскочим мы все с Настей и детьми…
Прислушивавшийся к ним Саша затряс головой.
– Нет-нет-нет! – воскликнул он. – Прорыв с боем… дети… Настя… так не годится. Тихон напугается…
– Твой Тихон натерпелся уже всякого, – проговорил Иннок. – Здесь тоже небезопасно. Любой обстрел может стать для них последним…
Подтверждая его слова, где-то невдалеке бахнул разрыв, потом второй чуть дальше, третий, четвёртый. Тревожная сирена завыла с опозданием. Обстрел длился около пятнадцати минут. Всё это время Саша, бросив свою работу, смотрел на Настю и детей. Нет, они не проснулись. Привыкли, наверное.
– Но ты… вы… как? Как вы сможете самостоятельно отбить выход у бойцов ЦАХАЛ?! Неизвестно даже сколько их там… – зашептал Саша, выждав несколько минут после последнего разрыва.
– Этот отобьёт, – проговорил Иероним, указывая на Иннока.
Тот расправил плечи, отчего его внушительная фигура сделалась ещё более внушительной.
– Один? – не скрывая сарказма, поинтересовался Авель.
