Присяжные, судя по их лицам, вполне доверяли свидетельским показаниям и испытывали все большее презрение к Стоуну, который, казалось, не обращал на них почти никакого внимания.
Дворецкий Стоунфилдов высказывался весьма прямо, не позволяя Гуду сбить себя с толку. Впрочем, Эбенезер был слишком умен для того, чтобы ставить в неловкое положение столь откровенного свидетеля, и поэтому держался с ним вежливо и любезно. Единственное, чего удалось добиться защитнику, – это еще одного напоминания присяжным, что истинное происхождение ран пропавшего Стоунфилда по-прежнему оставалось неизвестным. Энгус ни разу не заявил, что Кейлеб ударил его ножом. Однако Гуд не стал делать на этом упор. Все присутствующие, судя по взглядам, которые они бросали в сторону скамьи подсудимых, считали это делом рук Стоуна, который, в свою очередь, смотрел на зрителей с презрительной усмешкой.
К концу первого дня судебного разбирательства у наблюдавших за его ходом людей сложилось определенное убеждение, не подкрепленное, однако, уликами, которые могли бы послужить основаниями для решения судьи. Ему пока приходилось довольствоваться предположениями, носившими, впрочем, весьма очевидную направленность, принимая также во внимание всеобщую ненависть к подсудимому.
Почти сразу после окончания заседания Рэтбоун покинул здание суда и, остановив кеб, не раздумывая, приказал отвезти его на Примроуз-Хилл, где жил его отец – скромный и увлеченный науками человек, отличавшийся мягкими манерами и поразительно острой проницательностью.
Оливер застал отца возле большого камина, в котором горели дрова. Генри Рэтбоун сидел, поставив ноги на решетку, с бокалом красного вина в руке, который отставил в сторону, увидев, как камердинер проводил к нему сына. Хозяин поднял на гостя удивленный взгляд, а потом в глазах у него промелькнуло выражение удовольствия, смешанного с беспокойством.
– Садись, – предложил он, указав на стоящее напротив кресло. – Хочешь вина?
– Какое это вино? – Оливер сел, с удовольствием ощутив согревающее тело тепло. – Мне не нравится твое бургундское.
– Это кларет, – ответил Генри.
– Тогда не откажусь от бокала.
Рэтбоун-старший кивнул камердинеру, и тот тут же вышел, чтобы принести вина.
– Ты обожжешь ноги, – заметил Оливер с легким укором.
– Возможно, у меня сгорят лишь подметки домашних туфель, – возразил Генри. Он не поинтересовался, почему сын решил его навестить, понимая, что тот сам скажет ему об этом в свое время.
Усевшись поглубже в кресле, юрист взял бокал с кларетом из рук камердинера, который сразу вышел, с тихим скрипом закрыв за собой дверь.
В камине медленно оседал пепел, и хозяин дома, протянув руку, положил туда новое полено. Тишину, воцарившуюся в комнате, освещаемой только языками пламени и единственным газовым рожком на дальней стене, нарушало лишь негромкое потрескивание огня. Сюда не доносились ни шум ветра, ни удары первых капель начинающегося дождя.
– Я собираюсь завести новую собаку, – проговорил Генри. – У старого Эджмора есть несколько щенков ретривера. Один мне особенно нравится.
– Неплохая мысль, – ответил Оливер, убедившись, что ему самому придется начинать разговор. – Этот суд вызывает у меня беспокойство.
– Я так и думал. – Взяв трубку, Рэтбоун-старший поднес ее к губам, однако не торопился раскуривать. Он вообще редко курил. – Почему? Что там складывается не так, как ты ожидал?
– Ничего, насколько я могу предположить.
– Тогда о чем ты переживаешь? – Генри поднял на сына взгляд ясных светло-голубых глаз, столь не похожих на глаза самого Оливера – очень темные, несмотря на его светлые волосы. – Ты вышел из равновесия. Чем это вызвано, состоянием твоего разума или какими-либо чувствами? Ты опасаешься проиграть там, где рассчитывал на выигрыш, или тебя ждет победа, хотя ты ожидал поражения?
Неожиданно для самого себя младший Рэтбоун улыбнулся.
– Я боюсь проиграть, хотя рассчитывал выиграть.
– Объясни мне в общих чертах суть дела. – Вынув трубку изо рта, Генри с рассеянным видом указал чубуком на Оливера. – И не обращайся ко мне так, словно перед тобой сидят присяжные! Говори только правду.
Отрывисто рассмеявшись, юрист принялся излагать известные ему чистые факты, говоря о собственном отношении к ним лишь в случаях, где это казалось ему важным, с точки зрения их интерпретации и ввиду отсутствия улик. Закончив рассказ, он устремил на отца пристальный взгляд в ожидании ответа.
– Здесь снова не обошлось без Монка, – заметил Генри. – А скажи, ты больше не встречался с Эстер? Как у нее дела?
Оливер ощутил внутреннюю неловкость. Он не собирался размышлять на эту тему, а тем более обсуждать ее с отцом.
– Присяжных крайне трудно заставить признать подсудимого виновным в убийстве, если не удалось обнаружить трупа, – раздраженно проговорил он. – Однако если кто-то заслуживает петли, так это Кейлеб Стоун. Чем больше я узнаю об Энгусе, тем больше я им восхищаюсь, а его брат кажется мне все более отвратительным. Он жесток, агрессивен, склонен к садизму и вдобавок неблагодарен.
