– Это не поддается объяснению, – продолжал тот. – Зачем ему так поступать? Негодяй мертв и признан виновным, пусть даже у нас нет прямых улик против него. С какой стати он будет его выгораживать? Или кто-то другой на его месте?
– По закону он невиновен, – хмуро возразил детектив. – Вина его пока не доказана, какими бы сведениями мы ни располагали – ни вы, ни я. Наше мнение не принимается в расчет.
– Ради бога, Монк, это известно всем! Когда суд возобновится, его обвинят еще и в попытке убийства Рэйвенсбрука.
Они подошли к двери, ведущей в другой коридор, где находились камеры.
– Но как самоубийцу, его похоронят в неосвященном месте, – заметил Уильям. – Он не был осужден, ему только предъявили обвинения. Люди вольны думать что угодно, но он так и останется невиновным.
– На мой взгляд, Рэйвенсбрук лжет от начала до конца, – возразил Рэтбоун. – Он, скорее всего, не желает, чтобы его обвинили в умышленном невоспрепятстовании совершению самоубийства. С точки зрения морали, это достойно осуждения всегда, но является противозаконным лишь в случаях, когда человек находится под арестом или судом.
– Верно, – согласился детектив.
– Благодарю, – ответил его спутник. – По-моему, в том состоянии, в котором он сейчас находится, он просто говорит о том, что ему удалось узнать, а заодно и том, что он только предполагает. Ему пришлось пережить огромное потрясение, и он наверняка очень переживает, бедняга.
Ничего не сказав в ответ, Монк резко постучал в дверь.
Их пропустили не слишком охотно. Рэтбоуну пришлось напомнить о своих правах представителя судебной власти, а Уильяму охранник, очевидно, позволил войти, поскольку неоднократно встречался с ним раньше, когда тот служил в полиции, инстинктивно привыкнув подчиняться стражам порядка.
Рядом с камерой находилось небольшое помещение для отдыха конвойных. Рэйвенсбрук сидел в нем, наполовину согнувшись, на деревянном стуле с жесткой спинкой. Его волосы и одежда казались теперь неопрятными, а руки, грудь и даже лицо были забрызганы кровью. Он, по всей видимости, находился в сильнейшем шоке, глаза его глубоко запали в глазницы, и взгляд их оставался рассеянным. Он тяжело дышал, с шумом втягивая воздух ртом, и его сделавшееся напряженным тело била крупная дрожь, словно в комнате стоял жестокий холод.
Около него стоял конвойный, крепко прижимавший скомканный носовой платок к ране на груди у Майло, в то время как другой охранник держал в руке стакан с водой, настойчиво предлагая сделать хотя бы глоток. Однако Рэйвенсбрук, похоже, не слышал его слов.
– Вы врач? – спросил конвойный с платком, увидев Монка. Парик и одежда Рэтбоуна, по всей видимости, не вызывали у него сомнений насчет того, кем он являлся.
– Нет. Но здесь находится медсестра, она, наверное, еще не уехала. Пошлите кого-нибудь за ней! – ответил сыщик. – Ее зовут Эстер Лэттерли. Поищите ее в карете леди Рэйвенсбрук.
– Сестра здесь не поможет, – безнадежно заявил охранник.
– Здесь не за кем ухаживать. Боже мой! Сами посмотрите! – добавил его коллега.
– Это военная медсестра, – объяснил Уильям. – Врача вы тут не найдете и на милю в округе. К тому же у нее все равно больше опыта в таких делах, чем у большинства здешних врачей. Отправляйтесь за нею. Не тратьте времени на споры!
Охранник удалился, вероятно обрадовавшись возможности уйти.
Монк вновь обернулся к Майло, но, приглядевшись к его лицу, обратился не к нему, как хотел вначале, а к оставшемуся конвойному.
– Что случилось? – спросил он. – Расскажите поточнее, и в том порядке, как развивались события. Начните с того момента, как здесь появился Рэйвенсбрук.
Охранник не стал интересоваться, кто Уильям такой и по какому праву он требовал объяснений. Его голос звучал достаточно властно; к тому же конвойный испытал огромное облегчение, увидев, что ему представилась возможность свалить ответственность на другого, если за случившееся вообще придется кому-то отвечать.
– Их светлость прошел сюда, после того как наш начальник разрешил ему встретиться с обвиняемым, – стал рассказывать конвойный. – Он приходится ему родственником или кем-то вроде того, а подсудимого, как нам казалось, можно вскоре было опять доставить в зал, потому что он опять успокоился.
– Где сейчас ваш старший? – перебил его Оливер.
– Он собирался переговорить с судьей, – ответил охранник. – Я не ожидал, что такое может случиться. Мне еще не приходилось видеть, чтобы подсудимый убил кого-то прямо во время суда; во всяком случае, пока я здесь служил, такого не было. – Ему не удавалось скрыть охватившую его дрожь. Трясущейся рукой он поднес к губам предназначавшийся для Рэйвенсбрука стакан, расплескав при этом воду.
Рэтбоун поспешно взял стакан у конвойного и вновь поставил его на стол.
– Значит, вы открыли камеру и пропустили Рэйвенсбрука? – напомнил Монк нервному мужчине.
– Да, сэр, – кивнул тот. – И, конечно, тут же снова запер ее, потому что так положено, когда арестованного обвиняют в насильственном преступлении.
– Естественно, – согласился детектив. – А потом что произошло?
