Детектив почти ничего не знал о своих отношениях с женщинами. Он мог вспомнить лишь одну, по имени Гермиона, которую он, как ему казалось, любил, но которая, однако, не ответила ему взаимностью. Если в той истории кто-то и стал жертвой предательства, так это он сам. Гермиона не выполнила данных ему обещаний, у нее не хватило духа, чтобы сохранить верность любви. Настоящему чувству она предпочла уют и спокойную уверенность в будущем. Монка до сих пор преследовало ощущение пустоты и потери, возникшее у него после того, как он, отыскав ее вновь, сначала загорелся надеждой, которая вскоре сменилась жестоким разочарованием.
Однако он наверняка знал Друзиллу! Ненависть, которую сыщик увидел на ее лице, могла возникнуть лишь у женщины, считающей себя обманутой и ради удовлетворения жажды мести готовой пойти даже на такой поступок.
Вернувшись домой после несчастного случая, Уильям перечитал хранившиеся у него старые письма и просмотрел счета, надеясь получить представление о прежнем стиле собственной жизни. Однако ему мало что удалось выяснить. Он бережливо относился к деньгам, становясь тем не менее расточительным, когда речь заходила о его внешности. Счета от портного оказались весьма впечатляющими, так же как от швеи, сапожника и даже от парикмахера.
Ему не удалось найти следов какой-либо личной переписки, за исключением писем от сестры Бет, которой он, судя по всему, не спешил отвечать. Сейчас Монк снова принялся перебирать свои бумаги, однако письмо Друзиллы так и осталось единственным документом подобного рода. Другой корреспонденцией личного характера он, по всей видимости, не располагал.
Детектив опять убрал бумаги на место. Этих свидетельств человеческого бытия было явно недостаточно. Их не хватало, чтобы он мог осознать собственное «я», ощутить себя личностью с определенным характером. В его жизни, наверное, случилось очень многое, о чем он не имеет понятия и скорее всего уже никогда не узнает. Он, несомненно, успел испытать любовь и ненависть, переживал боль, питал надежды, терпел унижения и одерживал победы. Однако все это изгладилось из его памяти – так, словно и не существовало вовсе.
Однако для других, в отличие от него самого, это оставалось вполне реальным, сохраняло остроту и по-прежнему воздействовало на чувства и вызывало боль.
Как получилось, что он, познакомившись когда-то с такой женщиной, как Друзилла, с ее живостью, красотой, умом и очарованием, впоследствии забыл ее настолько, что, встретившись с нею снова и наслаждаясь ее обществом, так и не сумел даже смутно оживить в памяти ее образ? Ни одной знакомой черты. Сколько бы Монк ни ломал голову, он не находил ни единой ниточки, за которую можно было бы ухватиться, ни одного, пусть даже мимолетного, воспоминания.
Стоя возле окна, он долго смотрел на улицу. Свет по-прежнему оставался сумрачным, однако огни на проезжавших экипажах уже не горели.
Уильям понимал, что Уайндхэм не ограничится одним письмом, что она пойдет дальше. Конечно, ей не удастся что-либо доказать, поскольку на самом деле ничего и не случилось. Однако это не имеет значения. Брошенного обвинения вполне хватит, чтобы разорить его дотла. Заработок частного детектива зависел от его репутации, от доверия, которое к нему испытывали люди.
Делать что-нибудь другое Монк не умел. Что, если Друзилла знала об этом?
В чем же он перед ней провинился? Каким человеком вообще он является… или являлся раньше?
Эстер продолжала выхаживать Энид Рэйвенсбрук, которая теперь стала понемногу поправляться. Однако за нею по-прежнему требовалось внимательно следить, в противном случае болезнь могла вернуться вновь.
В то утро, когда Монк получил письмо от Друзиллы, мисс Лэттерли возвратилась из импровизированной больницы в дом лорда Рэйвенсбрука, едва держась на ногах от усталости. От постоянного недосыпания она ощущала боль во всем теле, глаза у нее щипало, словно в них попал песок или пыль, а картины человеческих страданий вместе с сопровождающими их звуками и запахами вызывали у нее сердечную боль. Очень многие из заболевших умерли. То, что некоторым удалось выжить, оправдывало создание больницы и усилия трудившихся в ней людей, но число их казалось совсем незначительным в сравнении с огромным количеством жертв. Несмотря на настойчивость Кристиана и на приводимые им аргументы, местный совет упорно не желал принимать никаких мер против эпидемии. Заседавшие там люди боялись тифа, но и стоимость новой канализации тоже повергала их в страх. Они опасались любых новшеств и перемен, нововведений, которые могли оказаться неэффективными, а заодно и старых методов, которые уже исчерпали себя, а кроме того, испытывали страх перед ответственностью, которую могли на них возложить, что бы они ни сделали. Эта борьба отнимала немало сил и, несомненно, была обречена на неудачу. Тем не менее ни доктор Бек, ни Калландра не собирались сдаваться.
