И потому я только пожимаю плечами, показательно равнодушно:
— Да ничего особенного… Не хочу говорить.
Иван молчит. И ждет.
Это ожидание куда тягостней любых наводящих вопросов. Между нами нависает тишина, тяжелая такая, гнетущая.
И я все же не выдерживаю, с досадой продолжаю:
— Слушай, я особенно и не помню, вот честно! И, может, я сама ему дала повод… Он пришел, уточнить по одному вопросу… — тут я вовремя замолкаю, потому что про деньги и кредит вообще говорить не хочется сейчас, тем более, с Иваном, — короче говоря, у меня шкаф на кухне покосился… И он помог прикрутить. И карниз… Над дверью… И, может, подумал что-то не то. Может, мои взгляды ему показались… эм-м-м… И Сева же болеет… Вот и решил, что я… Буду не против…
— Я понял тебя, — кивает Иван, опять тянется к кружке с кофе, пьет, щурясь задумчиво в окно, на зимнее небо, а затем продолжает, как ни в чем не бывало, — я пошел одеваться, ключи мне достань.
Встает и выходит с кухни. А я остаюсь сидеть, с твердым ощущением, что сейчас меня не спрашивали. А приказывали.
А еще с мыслью, что участковый видел паспорт Ивана, а вот я — нет. И не мешало бы посмотреть…
Допиваю кофе и встаю, чтоб достать запасные ключи. Потому что в самом деле неудобно же звонить в домофон каждый раз…
Иван быстро собирается, записывает мой номер телефона на случай, если что-то понадобится спросить в магазине, и уходит.
А я, чувствуя внезапный упадок сил, бреду к тому, кто всегда помогал, подбадривал, поддерживал…
По привычке иду, без особой цели. Просто потому, что душа просит и организм привык.
— Сева… — я глажу мужа по безжизненно лежащей руке, заглядываю в пустые глаза, — Сева… Я скучаю по тебе. Так скучаю…
Вглядываюсь в его лицо, пока не становится больно и слезы не начинают течь по щекам.
Телефон высвечивает имя подруги, яростно вытираю глаза и отвечаю на звонок.
Слушаю жизнерадостный голос Эли, что-то отвечаю ей, получается не очень удачно, невпопад, и она, заподозрив неладное, принимается звать меня в гости:
— Слушай, ну он же спит у тебя, да? Дай ему… Ну, не знаю, успокоительное. Пусть поспит. А ты к нам на пару часиков, просто Новый Год встретишь и вернешься… Алин, ну хоть чуть-чуть надо отвлекаться?
Я отнекиваюсь, отказываюсь, но почему-то не говорю подруге о том, что этот Новый год я буду встречать не только с Севой.
Не знаю, что мной движет, почему ничего не рассказываю про Ивана, может, дело в том, что сама еще толком не осознаю его присутствие в нашей квартире. И нашей с Севой жизни.
В итоге, Эля разочарованно прощается, обещает перезвонить после двенадцати.
Я проверяю памперс у Севы, затем иду в комнату, сажусь у телевизора, бездумно перещелкиваю каналы со всякими новогодними фильмами.
А в голове нон-стопом крутятся кадры недавнего происшествия.
Я закрываю глаза, отключаясь от «Иронии судьбы», и погружаюсь в свои ощущения.
Сейчас, наедине с самой собой, могу признаться, что страха не чувствую, хотя должна бы. Виктор прав: Иван уедет, а я останусь.
Но почему-то у меня нет того гнетущего ощущения чего-то плохого, пусть и отсроченного. Словно Иван одним своим присутствием это все погасил. Пожалуй, я себя так спокойно даже в семейной жизни не чувствовала… Это надо обдумать, но сил нет.
Я слушаю, как Надя в телевизоре ругает безответного Женю, а перед глазами — широченные плечи Ивана, заслонившие меня от всего мира. И это не страшно.
Это — правильно.
15
За окном равномерно, словно ловя некий внутренний ритм праздника, бабахают фейерверки.
Я то и дело отрываюсь от резки салата, замираю, глядя на взлетающие в полной темноте яркие цветы огней.
— Красиво, — басит Иван, и в его глазах — разноцветные отблески фейерверка. Это тоже красиво, по-своему.
— Да, — соглашаюсь я и снова возвращаюсь к салату.
Смотрю на ровные кубики крабовых палочек и в очередной раз поражаюсь странному выверту сознания, что заставило меня готовить это, в общем-то, бесполезное блюдо.
Я не люблю крабовый.
А Севе его нельзя… Зачем? Просто, чтоб создать видимость того, что у нас все по-прежнему? Все хорошо? Глупость какая…
— Ты любишь крабовый салат? — спрашиваю я у Ивана, который сидит напротив за кухонным столом и методично, умело разделывает на специальной доске селедку.
— Нет, — говорит он, не отрываясь от работы. Я наблюдаю, как его крупные пальцы мягко, очень аккуратно вынимают из рыбки косточки, одну за одной, и есть в этом зрелище что-то медитативное настолько, что приходится силой возвращать себя в реальность, — не люблю. Это же не краб, это просто соя с привкусом краба. Настоящий краб другой совсем… Хотя его я тоже не люблю.
Надо же, какой гурман, оказывается.
— И часто тебе приходилось есть крабов? — вопрос вырывается сам собой, прежде, чем я спохватываюсь, что надо бы сменить тон на менее ехидный.
— Приходилось, — Ивана мое ехидство, кажется, вообще никак не задевает. Он ни на мгновение не прекращает своей работы, не поднимает взгляда от селедки, — честно говоря, гораздо больше, чем хотелось бы…
