Я смотрю на Севу, удобно обложенного подушками и равнодушно смотрящего теперь в свою тарелку с крабовым салатом, а затем на его брата, сосредоточенно слушающего поздравительную речь, и неожиданно испытываю приступ невероятной благодарности к этому большому чужому мужчине, так легко, непринужденно и просто поддержавшему меня сейчас.
Бьют куранты, мы поднимаем бокалы, чокаемся…
И я тянусь и целую Ивана в щеку. Просто потому, что не могу словами выразить свою благодарность.
Его щека грубоватая от недлинной густой бороды, пахнет чем-то терпким. Я легко прикасаюсь губами, обнимая Ивана за шею. Ведь Новый год, за окном салют, а у меня в душе слезы.
Он замирает, словно каменея от неожиданности…
А затем поворачивается и целует меня в губы, властно и жестко прихватив за шею…
16
Ощущение такое, что фейерверки с улицы переместились ко мне в голову. Все разом. Это оглушает, лишает на время зрения и слуха. Только взрывы в мозгах: бум… Бум… Бум! Или это все еще куранты бьют?
Я оторопело приоткрываю рот под жестким мужским напором, и голову еще больше заволакивает непониманием и оторопью.
Иван перехватывает меня уже обеими руками, осознаю это краем соображения, просто потому, что становится одновременно больно и горячо, а губы, грубоватые и жесткие, умело играют со мной, становясь с каждой секундой все более настойчивыми.
Я машинально упираюсь в грудь Ивана ладонями, получается слабо и нелепо. И я сама, опутанная его руками, ощущаю свою неловкость и беспомощность все больше и больше.
Иван ведет себя, словно безумный, словно давным давно не видел женщину и сорвался от одного-единственного прикосновения…
И теперь не остановить его!
Меня чуть отпускает первоначальная оторопь и накрывает понимание того, что бороться я не смогу. Чисто физически не потяну сопротивление! Да такой медведь и не заметит…
Иван грубо держит, жадно, глубоко дышит, так, что у меня под ладонями широкая грудь ходуном ходит… И целует. Грязно, развратно, так меня никто никогда в жизни не целовал. Мои трепыхания — жалкие и, наверно, смешные, Иван совершенно не замечает, усиливая напор, скользя ладонями по спине, спускаясь на талию и возвращаясь обратно к шее, чтоб зарыться пальцами в волосы, еще больше подчинить, заставить делать то, что ему хочется.
Я не могу сопротивляться!
Неизвестно, чем бы это все закончилось, но неожиданный звон стекла заставляет Ивана замереть.
Я пользуюсь моментом, судорожно копошусь в его руках, пытаясь вырваться, и, в итоге, умудряюсь как-то вывернуться из грубых объятий.
Всклокоченная, напряженная и испуганная, сжимаю кулаки, гневно глядя на брата мужа и собираясь высказать ему все, что думаю о случившемся, но Иван не смотрит на меня.
Он неподвижно глядит на пол рядом с креслом Севы.
Я, торопливо запахнув на груди платье, которое Иван непонятным образом умудрился расстегнуть, быстро обхожу стол и ищу то, на что так пристально он уставился.
Бокал с шампанским.
Мой.
Тот самый, что я поставила, перед тем, как совершить роковую ошибку — поцеловать брата мужа.
Каким образом он упал? Я же ставила его чуть ли не на середину стола? Или на край? Не вспомнить…
В любом случае, землетрясения не было, если не считать того, что у меня в голове, и потому бокал никак не мог упасть, разве что, самостоятельно допрыгал до края и самоубился.
Значит… Сева?
Я кидаюсь к мужу, по-прежнему спокойно и безучастно смотрящему в свою тарелку:
— Сева! Сева, это ты стакан уронил? Да?
Он молчит, и я, на не схлынувших еще эмоциях, принимаюсь его тормошить, пытаясь добиться ответа.
— Сева! Сева, скажи что-нибудь! Это ты, ты, да? Да?
Молчание и безучастность мужа меня в этот раз словно с ума сводят, я все сильнее его дергаю, не замечая уже, что плачу навзрыд:
— Сева! Сева!
Его голова бессильно мотается от моих усилий, а я, видя их безрезультатность, только распаляюсь:
— Это же ты! Ты! Ты! Ты все видишь! Все понимаешь! Зачем ты так со мной? Зачем?
Тяжелые горячие ладони падают на плечи, отрывают меня силой от мужа, низкий голос гудит в макушку:
— Успокойся… Не он это… Это, наверно, я случайно сдвинул, когда… Не он… Ты же видишь, что он не понимает ничего…
Я, опомнившись, резко дергаю плечами, вырываясь из рук Ивана, отступаю в сторону, смотрю уже на него:
— А ты… Ты… Как ты?.. Как у тебя хватило совести? Он же твой брат!
Иван стоит, спокойно опустив тяжелые ладони по бокам, не делая попытки двинуться ко мне, подойти ближе, смотрит чуть напряженно. И молчит.
Это молчание меня просто выносит за грань. Сегодняшний вечер — квинтэссенция боли, эмоций, безумия!
И я не могу себя сдержать, не могу контролировать происходящее со мной!
— Зачем ты это сделал? — шиплю я кошкой, отступая все дальше и дальше от него, — с ума сошел совсем?
— Наверно, — спокойно роняет Иван, — ты прости меня… Я… Не скажу, что не хотел… Просто не сдержался. Прости. Больше не повторится.
— Конечно, не повторится! — бросаю я, отворачиваясь, — потому что ты завтра съедешь отсюда.
Не оглядываясь, иду в сторону своей комнаты, и чуть вздрагиваю, когда в спину падает спокойное:
— Хорошо. С Новым годом, Алина.
