Больше он ничего не успевает сказать, из комнаты шагает обратно Иван, а через мгновение в коридоре опять становится тесно.
Иван отдает участковому паспорт, тот изучает его внимательно, хмыкает:
— В самом деле, родственник… И надолго?
— Пока брат не встанет.
— Вот как? А есть надежда? — усмехается участковый, и мне ужасно хочется ударить его. Просто, чтоб стереть гадливую улыбку с лица.
Почему-то в этот момент забывается мое отчаяние и неверие в то, что Сева встанет, настолько Иван четко и сильно выстраивает фразы.
Он снова поражает меня своей железобетонной уверенностью в том, что Сева выздоровеет. Поражает и заражает.
Силы дает.
— Надежда всегда есть, — тяжело роняет Иван. — Ну, так что? Будем приносить извинения Алине? Или готовимся встречать свое имя во всех городских пабликах?
— Нечего меня пугать, — ощетинивается участковый, — она просто неправильно поняла.
— Да? Ну, думаю, что тогда читатели пабликов точно поймут все правильно…
Участковый пару секунд сверлит злобным взглядом Ивана, на меня посматривает, но я стою спокойно, сложив руки на груди и задрав подбородок.
За спиной Ивана мне комфортно и безопасно.
Как-то уверенности в себе прибавляется.
— Чего тебе надо? — наконец, сдается участковый.
— Извинений, — холодно роняет Иван, — обещаний больше не повторять… ситуацию.
Виктор смотрит на меня в упор и цедит сквозь зубы:
— Извини, если вдруг напугал. Я просто хотел… Поговорить.
Я не хочу ничего отвечать, потому просто киваю.
Вообще, ситуация как-то за гранью. И здесь дело даже не в том, что Виктор извиняется, а в том, что, по сути, сейчас передо мной один мужчина продавил другого. Просто словами, без действий… Я на мгновение представляю, как бы себя повел в такой ситуации Сева… И не могу себе вообще вообразить ничего подобного. Не потому, что сомневаюсь в муже, а просто… Как-то не ложится то, что произошло, на образ мужа.
А вот на образ Ивана теперь — очень даже ложится…
14
— Ну что, ключи мне дашь запасные?
После ухода Виктора, Иван, как ни в чем не бывало, продолжает прерванный разговор с того самого места, на котором мы остановились.
Он вообще ведет себя так, словно ничего не произошло: сидит на месте Севы, и я уже не не ощущаю в этом никакой чужеродности… Быстро, однако. Или у него такая способность магическая: мгновенно подстраиваться под обстоятельства, становиться своим везде? По крайней мере, в нашей квартире он уже прочно обжился, похоже.
— Почему ты решил сделать запись моего разговора? — я не хочу прятать голову в песок больше и уходить от неудобных моментов и вопросов.
С самого начала мне это показалось странным… Сделать запись разговора. Мало ли, кто мог ко мне прийти? Подруга, родственники, соседи? Он бы всех их писал? Что за бред?
— Нет никакой записи, — Иван не удивляется моему вопросу, не обращает внимания на воинственный взгляд, шумно прихлебывает кофе, щурится на меня весело поверх кружки.
А я настолько удивляюсь, что даже рот открываю и слова забываю. Это как с горки разгоняешься, а потом на полном ходу — раз — и носом в землю!
— Это… как? — глупо спрашиваю я, уже понимая, насколько вопрос бессмысленный.
— Так, — пожимает плечами Иван, — блефовал…
— Но… зачем?
Еще глупее вопрос, еще безумней диалог.
Я в каком-то сюре, ей-богу!
— Ну… — Иван отставляет кружку, взгляд его серьезнеет, — понимаешь, здесь могло быть два основных решения… Или я тупо бью ему морду за домогательства, и при таком раскладе попадаю минимум на заявление, а максимум — за уголовщину со всеми вытекающими… Или заставляю его пожалеть о том, что он сделал… другими способами. Веришь, ужасно хотелось применить первый вариант. Но тогда бы я на какое-то время исчез с радаров и не смог помогать тебе с Севкой. Потому пришлось себя пересиливать. И блефовать, показывая, кто тут сильнее.
— А просто показаться ему на глаза? — логично уточняю я, — чтоб отстал?
— И надолго бы он отстал? — спрашивает Иван, — это ведь не в первый раз уже?
— Так нагло — в первый…
— А до этого что было?
И вот тут я, несмотря на подчеркнуто миролюбивый тон собеседника, понимаю, что по тонкой линии хожу. Очень тонкой.
На самом деле, ужасно силен соблазн просто, по-женски чисто, нажаловаться, рассказать все. И про угрозы бесконечные, и про заявления, и про то, что участковый успел пообщаться со старшей дома, убедил ее прогуляться по соседям, по своей инициативе, естественно, и собрать подписи о том, что я должна возместить стоимость ремонта подъезда… И много всяких других пакостей, на которые так изобретательны некоторые обиженные мужчины.
Так легко было бы сесть за стол, выпить еще кофе и выпросить себе рассказом о своих горестях хоть чуть-чуть сочувствия…
Но я понимаю, что этого делать нельзя. Не знаю причин, но знаю точно, что не стоит усугублять. Очень уж голос у Ивана спокойный. И взгляд. Мирный. Слишком, чтоб это было настоящим.
Я не знаю этого человека, совсем, но ощущение, что сейчас передо мной нечто неведомое, опасное, нарастает с инфернальной скоростью, окутывает меня осознанием: я играю с чем-то, что не смогу потом удержать. Не смогу проконтролировать. Не стоит играть… с таким.
