Конечно, если смотреть на вещи реально, я всего лишь поменяла одного кредитора на другого, да и старый долг никуда не делся, но почему-то та бетонная плита, что давила все это время, с появлением Ивана словно бы рассосалась… Или перестала ощущаться такой уж бетонной… Но, оказывается, это все было лишь игрой воображения, попыткой мозга спасти разрушающийся от стресса рассудок…
И сейчас все эти, упрятанные далеко-далеко ощущения наваливаются с новой силой.
— Леванская, не трать время. Деньги собирай. Лучше всего уже сегодня.
Телефон уже давно молчит, а я все сижу перед окном и, сжимая трубку в руках, бездумно смотрю на качающиеся ветки березы.
Странная апатия, которая настигает меня, накрывает с головой, и как-то вообще ни о чем не получается думать.
Наверно, я все же выдохлась, отупела от всего происходящего. Раньше я была сильной, верней, даже не сильной, а словно бы отсекала все ненужное, полностью зацикленная на том, что мне необходимо поднять на ноги Севу во что бы то ни стало. А все остальные проблемы не касались нацеленного лишь на один результат мозга. Были неприятным фоном, и только. Но появление Ивана каким-то образом расслабило меня, что ли… Вернуло к прежним настройкам, когда я во всем полагалась на Севу.
Правда, в случае с мужем это было безусловным.
А вот с его братом оставался серьезный такой осадок в виде висящего надо мной и все растущего долга… И вот теперь эти две давящие стихии соединились.
И их оказалось как-то чересчур много.
В себя я чуть-чуть прихожу, только когда звенит звонок на урок, и школьники принимаются колотить в дверь кабинета.
Мир не собирается останавливаться и ждать, пока я приду в себя и приму новую реальность.
Миру плевать.
20
В подъезде я, привычно отвернувшись от места, где была жуткая надпись про долг, теперь закрашенная чем-то невероятно стойким, таким, что даже следов от огромных букв не осталось, аккуратно и бесшумно поднимаюсь по ступенькам, опасаясь увидеть мужские фигуры на лестничной клетке…
В прошлый раз сразу за звонком были гости обычно…
Теперь площадка перед квартирой пуста, а дверь, новая, капитальная, заменившая нашу старую, порядком убитую временем и коллекторами, внушает надежду, что в этот раз меня просто пугали. Пристреливались.
В квартире пусто, Иван вместе с Севой сегодня допоздна на процедурах, и я с облегчением выдыхаю.
Переодеваюсь, перекладываю тетрадки, взятые для проверки, на рабочий стол, иду на кухню ставить чайник.
И неожиданно как-то успокаиваюсь внутренне. Похоже, моя квартира, наша с Севой квартира, дает это ощущение безопасности, хотя раньше, когда несчастье только случилось, ничего такого не было, и сейчас мне не хочется думать, что послужило толчком к перемене моего настроения…
Надежную дверь, которую не выбить никакими кулаками, привезли три дня назад и тогда же установили. Иван совершенно спокойно руководил этим мероприятием, а на мои возражения по дороговизне только плечами пожал, вообще никак не комментируя.
Примерно в тот же период исчезла и надпись на стене подъезда…
Эта ненавязчивая забота, молчаливая помощь очень подкупали. И, наверно, тоже складывали в копилку моего спокойствия свои монетки.
Сегодня в школе, после звонка коллекторов, я ненадолго вернулась в прежнее жуткое, пугающее состояние безнадежности, но сейчас это все ушло. По крайней мере, не ощущалось настолько ярко.
В конце концов, все как-нибудь образуется. Невозможно жить в постоянном ожидании беды.
Ведь на самом деле все идет неплохо. Главное, что Севу лечат, и врач дает положительные прогнозы… Скоро еще и результаты анализов придут, тогда все станет окончательно ясно.
Но в любом случае, я полна оптимизма, потому что Иван очень серьезно взялся за дело, доказав, что он — человек слова, и настроен поднять Севу на ноги любой ценой.
Как и я.
А это — самое важное сейчас.
Я начинаю прибираться, закидываю в стиралку накопившуюся стирку, хожу по комнате, выискивая вещи, которые могла забыть и не унести в корзину для грязного белья.
Замечаю белую футболку Ивана, валяющуюся на спинке стула. Вообще, он — редкий аккуратист, совсем в этом не похож на своего брата. Сева — тот еще хрюндель, любитель раскидывать носки и рубашки по всему дому. А вот у Ивана всегда армейский порядок. И вещи свои он стирает самостоятельно, и с стиральной машинкой сразу нашел общий язык, ни разу ко мне не обратился за помощью в этом вопросе…
А тут, наверно, торопился, бросил футболку.
Беру ее, придирчиво осматриваю, прикидывая, надо ли простирнуть. И почему-то подношу к лицу и принюхиваюсь… Его запах, такой резковатый, очень мужской, бьет в ноздри, и дыхание неожиданно перехватывает.
Сглатываю непроизвольно набежавшую слюну, изгоняю из головы образ крепкой мощной шеи, так красиво контрастирующей с белизной ткани…
И пугливо отбрасываю от себя футболку.
Господи, с ума сошла совсем!
Чужие вещи нюхать! Чужого, постороннего мужика!
«Не такой уж он и посторонний, — язвительно напоминает внутренний голос, — по крайней мере, как целуется он, ты уже в курсе».
Черт!
