Я медленно скольжу взглядом по ее хрупкой фигурке, светлым кудряшкам, выбивающимся из-под вязаной шапочки, бежевому плащику… И животу. Большому, примерно месяцев шесть-семь.
37
Поймав мой внимательный взгляд на своем животе, Маша прикрывается инстинктивным жестом всех беременных, чуть подается назад, смотрит на меня настороженно.
Ее широко распахнутые наивные глазищи покраснели и полны слез.
— Не бойтесь, Маша, — я выставляю перед собой ладонь, — давайте присядем на лавочку.
Она кивает и, мягко поддерживая животик, идет к лавочке, садится, расправляет на коленях полы плащика, суетливо трогает кудряшки, кусает губки…
А я смотрю на нее, с каждым мгновением все больше убеждаясь в своей ошибке. Передо мной не мошенница. Или, наоборот, невероятно талантливая актриса.
— Вы красивая, — выдыхает, наконец, Маша, моргая, словно кукла в магазине игрушек. Боже, это смешно. Кажется, стоит ее перевернуть и она, как те старинные игрушечные куколки, скажет «Мама»… — Я вас совсем другой представляла…
— Какой? — машинально интересуюсь я, хотя, в реальности, вопрос о том, каким именно образом представляла себе меня эта девочка, вообще не актуален.
— Ну… Более сухой, закрытой, строгой… Сева говорил, что вы — учительница.
Я молчу, никак не комментируя этот глупый стереотип, рассматриваю розовые щечки, тонкие пальчики… На одном из них — колечко. Мое. Сева дарил давно, еще когда мы только встречаться начали. Надо же, а я думала, что потеряла…
— А вы очень красивая… — бесхитростно продолжает Маша, — такая… На Монику Белуччи похожи. Только моложе и красивей.
Надо же… Любовница мужа мной восхищается. Треш и угар, как говорят мои ученики.
Я смотрю на нее, слушаю и ловлю себя на ощущении, что нахожусь в каком-то параллельном мире, другой вселенной. Не со мной это все происходит.
Так забавно: после всего случившегося, после всех свалившихся на мою голову несчастий, я испытываю это странное ощущение только теперь.
Мы сидим с беременной любовницей моего мужа, и она рассказывает мне историю их отношений. Кадр из мелодрамы, ей-богу…
— Понимаете, Сева все ждал подходящего момента… Ну, вы же в курсе, у него на работе не складывалось?
Нет, не в курсе. Я о многом, похоже, не в курсе. Смешно.
— Он купил нам квартиру, в Москве.
Вот как… Интересно…
— И я там жила все это время. Он настрого запретил мне звонить, интересоваться… Пока все не решит. Оставил денег…
Ей он денег оставил. Мне — нет.
— Сева говорил, что потребуется несколько месяцев, что раздел имущества будет напряженным, и нам пока не надо связываться, общаться, чтоб не подставлять его. И я ждала. Он позвонил в сентябре, сказал, что скоро все решится. И сказал, что сам наберет, как со всем разберется.
В сентябре, ага…
Разобрался. С ним, похоже, разобрались, да.
— Потом от него несколько месяцев не было никаких известий… Я так волновалась, боже.
Ох, девочка, мне тебя жаль… Или нет. Меня-то никто, похоже, не пожалел…
— От волнения матка в тонусе стала, и меня положили на сохранение… И еще железо низкое было… И я два с половиной месяца лежала, волноваться нельзя было. Хорошо, что деньги были… Сева много оставил, специально на случай непредвиденных обстоятельств…
Боже. Слов нет.
— И вот полмесяца назад он мне позвонил, наконец, сказал, что уже развелся практически, и имущество разделено, и скоро он приедет…
Полмесяца назад…
То есть, как только смог связно говорить. Надо же… А как я не заметила-то?
— Маша, а от меня вы что хотите? — внезапно становится душно настолько, что голова кружится, и я прерываю исповедь любовницы моего мужа. А в том, что она не врет и реально его любовница, я уже не сомневаюсь.
— Знаете… — она теребит край плащика, опускает глазки, — мне показалось, что Сева… Он передумал… Он по-другому разговаривает со мной теперь. И пропадает постоянно. Иногда по целым часам не отвечает. А сегодня вот весь день молчал. И я подумала, что он с вами может помириться. И испугалась… И приехала… На автобусе…
Она внезапно шмыгает носом, горбится, сжимает пальцы на бежевой ткани плаща.
— Я хотела просто с вами встретиться, поговорить… Я хотела, чтоб вы отпустили его. Я понимаю, что он — невероятный, и вы его, наверно, любите, раз так долго не отпускаете… И, наверно, все это время, что он был не на связи, вы с ним… Мирились…
О да, девочка… Еще как мирились…
— Но вы ему не сможете дать то, чего он хочет, поймите! Вы не можете родить ребенка! У нас будет малыш! Не удерживайте его!
Маша достает дрожащими пальчиками салфетки, сморкается, продолжая лить слезы.
А я смотрю на нее и пытаюсь найти в себе хоть какой-то негатив по отношению к этому ребенку. Ребенку, который скоро родит еще одного ребенка. Моему Севе. Наверно, надо разозлиться, себя пожалеть, наконец…
Но ничего не получается.
Конечно, может это все игра, и Маша — далеко не такая наивная ромашка, как хочет показаться, ведь, по сути, у нее все это время положение было куда лучше, чем у меня: квартира в Москве, деньги на счету, достаточные, чтоб жить и оплачивать ведение беременности. И никаких коллекторов, участковых, надписей на стенах, угроз и прочего.
