Меня бьет током от каждого его слова, столько в них горячих, пошлых, острых подтекстов. И призыва. Такой силы, что больно стоять на месте! Как можно стоять, когда он так… зовет?
И все же мы не договорили! И, судя по настрою Ивана, поговорить удастся нескоро!
Потому собираю остатки выдержки и протестую:
— Но нам надо поговорить! И Сева скоро…
— С братом я сам решу, — хмурится Иван, по лицу его пробегает болезненная гримаса. — Ты не должна об этом думать.
— Но…
— Потом. Иди сюда, Алина. И тряпку эту сбрось.
И я подчиняюсь.
Опять.
42
— Милая, ты сегодня рано ушла на работу… — голос Севы спокойный, чуть-чуть волнения, но в пределах нормы, — проснулся, тебя нет уже…
Я растерянно молчу, смотрю широкую спину Ивана, возящегося в кухонной зоне с кофе. Он не поворачивается, но явно все слышит.
Не торопится вмешиваться, позволяя мне сделать первый шаг. Как вчера вечером.
— Я встречалась с Машей, — говорю я, сразу обрубая все возможные игры. Не умею, не люблю. И не считаю нужным щадить. Больше.
По ошарашенному молчанию в трубке понимаю, что правильно делаю. И даже более того: надо было раньше так поступить. Сразу, как только узнала про любовницу. Не выдумывать себе сущностей, не пытаться оправдать мужа. Просто сразу все выяснить. Глаза в глаза. — Нам надо поговорить.
— Милая… — голос Севы до сих пор растерянный, — не понимаю, о чем ты… Ты где? На работе?
Закрываю глаза, перебарывая в себе желание заорать.
Я не хочу играть.
А Сева, похоже, не против. Плохая игра по старым правилам. Вдруг получится? Я же такая легковесная дурочка…
— Нет, Сева, — отвечаю я, — я не на работе. У меня сегодня окна до двенадцати.
— А… Где ты? Милая, что происходит? Тебе кто-то что-то наговорил?
— Я буду дома через час.
— Но где ты…
Я отрубаю связь, смотрю на Ивана, невозмутимо разливающего темный, завораживающе пахнущий кардамоном и корицей кофе из турки по чашкам.
В его огромных ладонях турка кажется совсем маленькой. Но чашки, большие, не кофейные, наполняются до краев.
— Я приготовил омлет, — говорит Иван спокойно, — идем позавтракаем.
Молчу, изучая его невозмутимое лицо. И вопросы, те самые, что так и не удалось задать сегодня ночью, сами собой возникают в голове.
— А потом я отвезу тебя… к Севке. — После паузы продолжает Иван.
— Я сама доеду.
— Нет.
Он отказывает мне спокойно, без напряжения и наезда. И во взгляде, устремленном на меня поверх кружки с кофе, нет даже намека на сомнение. Что послушаюсь. Его нельзя не послушаться.
Я встаю с разворошенной кровати, тщательно драпируюсь простынью, прохожу в кухню-гостиную, стараясь держаться прямо под внимательным жестким взглядом.
Возможно, Иван все сделал для того, чтоб я пришла к нему этой ночью. Возможно, он уже распланировал наше с ним дальнейшее… общение. И, вероятно, мне куда легче сейчас просто подчиниться, пустить все на волю судьбы и этого властного серьезного мужчины. Он ведь способен решить все мои проблемы. Стоит лишь позволить. Так легко позволить.
Но за эти месяцы одинокого противостояния судьбе, не совсем удачного, того самого, которое запросто поглощает слабых, я поняла одну простую вещь: больше никогда я не буду ничего пускать на самотек. Не буду бездумно подчиняться мужчине. Не буду слепнуть от счастья. Потому что в темноте прячутся чудовища. И они с огромной радостью жрут тех, кто остается без поддержки и защиты. Сегодня Иван меня решил защитить. А завтра?
Да и защита ли это? Или новая клетка?
Так смешно: я когда-то читала о женщинах, которых берут в плен, заставляют делать то, чего хочет их повелитель. И мне казалось, что это все — средневековая дикость, что такого никогда не случится со мной, да и с любой нормальной, образованной, думающей женщиной. И не замечала, как все эти годы так или иначе я тоже жила в такой вот клетке.
Делала все, чего хотел Сева, не задумывалась, откуда у него взялись деньги на открытие бизнеса, куда он ездил “по работе”. Почему не хотел детей. У меня даже мысли не возникало не доверять ему. Любовь слепа.
И я была слепой.
А сейчас… Сейчас я вспоминаю все, что было до трагедии. И в голове возникают все нестыковки, все странные слова, поведение, которое не казалось в тот момент странным. Которому находилось оправдание. Ведь так легко оправдать того, кого любишь, да?
И сейчас тоже может быть легко. А потом? Как мне будет потом?
Мои мысли отдают паранойей, но с некоторых пор мне лучше параноить, чем дуреть от любви.
— Я поеду одна, — говорю я, твердо глядя в глаза Ивана, — это мой муж, мне с ним и говорить. Про тебя не скажу.
— Я скажу, — усмехается Иван, и эта усмешка, словно трещина, прорезавшая монолит, странная, не затрагивающая глаз, — он все равно узнает. Когда ты переедешь ко мне.
— Я не перееду, — слова даются неожиданно легко. Я ждала такого и заранее понимала, что отвечу.
— Вот как? — Иван ставит кружку на стол и мягко двигается в мою сторону, — почему?
Сжимаю сильнее простынь у груди, но взгляда не отвожу.
