Мы сливаемся в одно целое, растворяясь друг в друге окончательно.
— Моя… — утверждает плотный, горячий мрак надо мной, и я с готовностью соглашаюсь:
— Мой…
Темнота длится долго, она обволакивающая и пряная, жесткая и нежная, безумная и совершенно земная. Такая, как надо. Наша.
И погружение в нее — правильное и окончательное.
Выныриваю на поверхность, будто из глубин теплого моря к солнечному свету тянусь.
Я ловила на дне разноцветных рыбок и соскучилась по мягкому свежему воздуху.
Открываю глаза и какое-то время просто смотрю перед собой, в полумрак, медленно осознавая реальность. Новую мою теперь реальность.
Серо-стальные тона мебели, темные стены. Ночник.
Из-за приоткрытой двери виднеется гостиная и мягко освещенная кухонная зона.
Откуда-то доносятся голоса…
Встаю, оглядываюсь в поисках своей одежды, которая вчера таинственным образом пропала по пути к кровати.
Улыбаюсь, вспоминая внезапно, как ругался глухо и возбужденно Иван, стаскивая с меня плотную водолазку и скинни.
На кресле лежит темный огромный халат, подхватываю его, кутаюсь.
Говорящих явно двое, один — Иван, а второй, похоже, Матвей. Смотрю на телефон, валяющийся тут же, в кресле, рядом с моей сумочкой.
Четыре часа утра. Пять пропущенных от Мирки, два от Веры. Надо бы им набрать, успокоить, что я доехала. Верней, не доехала, но все в порядке. Но уже утром, наверно.
Иду на голоса, не особенно скрываясь, подслушивать чужие разговоры точно не в моих правилах.
Толстый ворс ковра скрадывает мои шаги, и беседующие на балконе мужчины ничего не слышат.
Всматриваюсь в темные силуэты, чуть подсвеченные огоньками сигарет.
Мужчины курят и разговаривают свои мужские разговоры… Надо тихо уйти, чтоб не мешать, неловко как-то. Матвей не просто так в четыре часа утра тут сидит, значит, дело серьезное.
И я бы ушла, но имя подруги, которое доносится с балкона, заставляет замереть.
Да… Матвей же откуда-то знает Миру… Откуда?
Подслушивать нехорошо, но…
— Она дома, да… — говорит Матвей. Он стоит, опираясь о перила балкона, смотрит вперед, на занимающийся рассвет. И на сером еще фоне его профиль кажется невероятно стильным, грубовато-брутальным. Он красивый мужчина, этот Серый Матвей. Такие нравятся женщинам. — Видеть меня не захотела…
— Ну так ты больше под окнами у нее ори, — мирно отвечает Иван. Он сидит в кресле, подвешенном на специальном креплении, и я не вижу лица, только тяжелую руку, держащую горящую сигарету.
— Да кто бы говорил… — усмехается Матвей.
— Не сравнивай, Серый… — говорит Иван наставительно, — я только присматривал…
— Ну да… Сколько месяцев?
— Это не важно. Главное, все получилось.
— Слушай… — Матвей с интересом поворачивается к Ивану, и я замираю, словно статуя, боясь, что меня сейчас разоблачат. Позор будет… — А если бы она… Не согласилась? Насколько бы твоего терпения хватило?
— Не знаю, — после паузы тяжело роняет Иван, — не знаю…
— А ты вперся, да, Леван? — смеется Матвей, но как-то по-доброму, без издевки.
И Иван, опять помолчав, выдыхает вместе с дымом:
— Сразу. Как увидел.
— Ничего себе… — а теперь в голосе Матвея удивление, — но она же жена брата…
— А то я не в курсе, — выдыхает еще одно облако дыма Иван, — но это вообще никак не помогало. Я пришел к Севке… Понимаешь, мы не виделись с того самого дня, как я на флот ушел. Севка… Ну, знаешь, как бывает? Младший, любимый, балованный… Учился в школе, родители вытаскивали вечно из проблем… Потом они умерли, и вытаскивать стало некому. Ну… И он тоже немного присмирел, научился. Квартиру родительскую продал, бабки в бизнес вложил. Прогорел… Это я потом, уже после, выяснил. Ну, ты в курсе.
Матвей кивает, тоже затягиваясь и не комментируя никак.
И Иван продолжает, все так же, размеренно, спокойно:
— Мы связи не держали, только иногда переписывались. В одном из сообщений он написал, что женился. И что место жительства сменил.
Я посмотрел город… Про тебя подумал сразу. И как-то оно сложилось само…
— Угу… — кивает снова Матвей, — удачно.
— Удачно, да… Я писал Севке, что приеду. Странно, что он не сказал Алине… И вообще не отвечал мне с сентября. Ну… Он вообще мог не отвечать подолгу, так что я не напрягался. Вышел в отставку, приехал сразу к нему, а там… Он — лежачий. И она… Алина…
Его голос становится чуть ниже, появляются в нем такие хрипловатые ноты, странно-царапучие… Будоражащие.
И я снова переминаюсь с ноги на ногу. Надо уйти, нехорошо это — подслушивать… Но как теперь уйдешь? Ползком уползать, чтоб не заметили?
— Она дверь открыла… — продолжает Иван, раздумчиво, тихо так, — я охренел. Не мог слова сказать, веришь?
— Верю… — у Матвея голос тоже странный, словно о своем говорит сейчас, о своем думает.
— Маленькая такая, худая. И глаза эти. Глянул… И все.
— Ага… Бывает, да… Глянул, и все… — эхом повторяет Матвей.
— Ну, потом отмер, конечно, пришел в себя. А уж когда про Севку узнал, то совсем… Она не хотела меня в доме видеть, боялась…
— Ее можно понять, ага… — голос Матвея снова чуть язвительный, и Иван хмыкает:
— Не зарывайся. И я вас, щенят, не пугал, а жизни учил.
— Угу… Твою учебу буду век помнить.
— Скажешь, не пригодилась?
