— В том-то и дело, что пригодилась… Слушай, а как ты вообще?.. Ну, в смысле… Он — твой брат, лежачий, инвалид. А она…
— Как-как… — вздыхает Иван, — тварью себя чувствовал, конечно. Нельзя так, понимал. И понимаю. И не оправдываю себя. И то, что не сдержался в итоге, меня вообще никак не… Знаешь, это страшно, на самом деле, всегда думать, что ты умеешь себя держать в любой ситуации, а потом в один момент понимаешь, что… Нихрена. И что башню сносит напрочь. И вообще никаких мыслей, никакой совести, ничего. Это жутко, знать, насколько ты реально… животное.
— Понимаю… — Матвей явно снова что-то свое имеет в виду, когда вот так, тоскливым эхом повторяет слова Ивана.
— Я готов был принять ответственность. Сразу. — Продолжает Иван, погружаясь в воспоминания, — но Алина… Она не захотела. Обвинила меня во всем. Правильно обвинила. Я… Наверно, я настоял. Знаешь, вырубило в один момент соображение… Короче говоря, я решил, что Севку сначала на ноги поставлю, а потом… Потом уже буду разбираться со всем. Потому что нельзя так, пока он лежит, с его женщиной… Это — вообще за гранью.
— А то, что он за ее спиной такое делал? — спрашивает Матвей.
— Это не имеет значения, Серый, — отвечает Иван, — не важно, какой он. Важно, какой я. Он… Ему много позволяли, вот и вырастили тваренка. Но от этого он не перестал быть моим братом. Я не мог его оставить. Не мог воспользоваться. Надо было на ноги поставить. А потом уже все остальное.
— Ну поставил… — хмыкает Матвей, — он “спасибо” сказал?
— Не важно, как он себя повел. Главное, что я сделал все, что посчитал нужным. А все остальное — уже на его совести.
— Если бы ты Алине сказал раньше про все его дела, то и не таскался бы за ней столько месяцев, — вворачивает Матвей, а Иван лишь хмыкает:
— Тогда я тоже стал бы тварью. Нет, разбираться между собой они сами должны. Я только чуть-чуть подтолкнул… Женщине его номер дал, например… А дальше она сама.
— Ты тоже тот еще манипулятор, да? — смеется Матвей.
— Нет, — роняет веско Иван, — просто… Сама бы Алина дольше доходила. А я… У меня не было сил ждать уже. Пару раз ловил себя на том, что у ее квартиры стою и пальцы к звонку тяну. И в тот момент похер было на Севку, на то, что он дома… Забрал бы ее и все. В последний момент тормозил. Ну и не выдержал в итоге, чуть ускорил события…
— Ну так сказал бы ей, что разобрался с ее кредиторами и проблемами, может, она бы…
— Это не ее кредиторы, — поправляет Иван, — а Севки. И нет никакой заслуги в таком. Любой нормальный мужик так же бы сделал. Вот прикинь, у твоей женщины проблемы… Ты бы их не устранил?
— Устранил…
— А хвастаться бы этим стал?
— Еще чего… Она бы и не узнала о таком…
— Ну вот…
— Ну ладно… А теперь чего? Брат же не простит.
— Мне плевать. Я сделал все, чтоб он встал. И закрыл его долги. Больше я этому гаденышу ничего не должен.
— Он ведь еще придет…
— Да, скорее всего. Но я не родители, я его покрывать не собираюсь.
Пусть сам выгребает.
— А Алина?
— А Алина — моя.
В этот момент я то ли шумно вздыхаю, то ли с ноги на ногу переступаю нервно, но оба мужчины замолкают и поворачиваются ко мне.
Замираю, нелепо сжимая ворот огромного тяжелого халата, улыбаюсь:
— Простите… Я… Не хотела, я… Ой…
Разворачиваюсь и бегу в спальню, ощущая, как пылают щеки и шея. И вообще, я вся пылаю! Ужас, какой кошмар!
Они решили, что я подслушиваю! Да я и подслушивала! Черт!..
Падаю на кровать, задыхаясь от волнения и стыда, закутываюсь в халат.
Что подумают теперь?
Что Иван подумает?
Тут кровать чуть-чуть прогибается под массивным весом, я, в нелепой панике, пытаюсь отползти подальше, но меня ловят и прижимают к горячему телу.
— Ну ты чего, Алин? — гудит мне на ухо Иван, — испугалась, что ли?
Не бойся, Серый сейчас уйдет… Он вообще так, случайно зарулил…
Он бормочет это все, а сам аккуратно распаковывает меня, открывая по очереди: плечи, спину, горящее от стыда лицо. Нависает надо мной, серьезно глядя в глаза:
— Расстроилась?
— Из-за чего? — шепчу я.
— Из-за того, что сказал…
Я пытаюсь понять, что он имеет в виду, не понимаю и мотаю отрицательно головой.
— Понимаешь… Я не мог тебе сказать про Севку… — вздыхает Иван, — это было бы неправильно. Нечестно. А я и без того много хрени сделал…
— А по отношению к кому нечестно? К нему? — я всматриваюсь в темные глаза Ивана, ищу в них ответ, — а ко мне?
— И к тебе тоже… — говорит он, — тут… Как бы оно ни решилось, все равно будет нечестно…
— И ты выбрал его, — киваю я, сглатывая обидный комок в горле.
— Да, — тяжело роняет Иван. — Дал ему фору, потому что… Неправильно я поступил. Не надо было… А потом узнал, что он… У тебя половину квартиры отсудил. После всего, что ты…
— По закону…
— Но не по совести.
Мы молчим, тяжело вглядываясь друг в друга.
И да, я понимаю его. Понимать — не значит прощать, я этому научилась.
— Не прощай меня, — шепчет он, наклоняясь ниже, прямо в губы. Так… горячо… — я себя не прощаю. Просто… Не уходи.
— Не прощу, — эхом отвечаю я, и глаза Ивана становятся темнее, в них — боль и ожидание. — Не прощу, — повторяю. И добавляю, — не уйду.
