Чтоб однажды не выдержал, вышел из своей черной машины и приблизился. Сам. Не давая мне возможности выбрать.
Иногда ужасно хочется, чтоб тебя лишили такой возможности. Редко. Мне думалось, что, после всего случившегося, ни за что не захочу повторить. Вот так просто положиться на силу и опыт мужчины. Позволить ему вести в этой игре, в этом танце.
Никогда. Ни за что.
Но жизнь — странная штука. И ты действительно не знаешь, что тебя ждет там, за поворотом.
И что тебя в самом деле сделает сильнее. Умение противостоять невзгодам? Умение их принимать и перебарывать? Умение не ломаться под ветром? Или гнуться, словно лоза?
Мы не знаем этого.
Я не знаю.
Иван гладит по щекам, так осторожно, словно боится спугнуть. И не тискает меня, как обычно, как ему привычно, жадно и по-собственнически. Нет, его огромная ладонь лежит на талии аккуратно, просто придерживая. Просто обозначая.
И во взгляде нет довлеющего темного вожделения, того, от которого я бежала неосознанно, понимая, что не прогнусь. Сломаюсь.
В его глазах сейчас тоже вопрос.
И, когда наклоняется, медленно, так мучительно медленно, тоже спрашивает.
В этот момент я понимаю, что, стоит мне дать понять, что не хочу, он остановится. И, наверно, даже уйдет.
А за мной по пятам опять будет ездить темная машина, и ее невозмутимый водитель все так же будет молчаливо и терпеливо ждать. Когда я скажу “да”.
Я не знаю, почему круг замкнулся на мне, не понимаю, чем так сильно зацепила этого большого властного мужчину.
И не хочу об этом думать.
И не хочу, чтоб уходил сейчас.
Потому просто подаюсь ему навстречу. Едва заметно. Чуть-чуть…
Иван неслышно выдыхает, замечая мое малюсенькое движение к себе, словно пытается держать себя в руках.
А затем…
Затем ладонь на талии становится железной, прижимает рывком к горячей груди с такой силой, словно впаять нас друг в друга пытается, а губы, требовательные, жесткие, прижимаются к моим, мгновенно лишая воздуха и всяческого соображения.
Я не могу стоять на ногах, нелепо сжимаю сумочку обеими ладонями, намертво зажатыми между нами, закрываю глаза… И лечу. Лечу над землей, уношусь из этого клуба с такой красивой, такой подходящей под мое сегодняшнее настроение музыкой.
Просто позволяю мужчине вести в нашем танце.
И теперь мне не страшно.
Потому что все взаимно.
Голова кружится, невероятная сладость и огонь поцелуя сводят с ума, и я не понимаю, каким образом мы оказываемся на улице, а затем на заднем сиденье машины, той самой, темной.
И водитель, Матвей, весело скалится в зеркало заднего вида.
Мимо, за окном машины, пролетают деревья и дома, фонари, и их отражение я вижу в глазах Ивана. Завораживающий ритм, безумный…
Сумочка падает между сиденьями, и Матвей подхватывает ее и кладет на пассажирское рядом с собой.
Кажется, оттуда высыпаются вещи, и летит вниз наспех сунутый еще на танцполе телефон…
Кажется, он звонит…
Не воспринимаю этот источник шума никак, он для меня — фон.
А в центре — только Иван. Его руки на талии, его сдержанная яростная жажда в глазах. И огни фонарей — ритмом, появляются и пропадают…
— Ты Миру знаешь? — доносится до меня сквозь толщу ваты, окружающей нас двоих, удивленный голос Матвея. — Алина? Ты откуда Миру знаешь?
С трудом реагирую на свое имя, поворачиваюсь, смотрю на удивленного Матвея. Он держит в руках мой звонящий телефон. А экране — улыбающаяся фотография Миры.
— Подруга… — пожимаю я плечами.
— А сейчас она где? — Матвей щурится, словно охотник, выцеливающий дичь.
— Дома… Наверно… — я удивляюсь, но как-то мало. Не хватает у меня сейчас сил на удивление. Не до того совершенно.
— А ты…
— Серый! — сдержанно рявкает Иван, не отводя от меня взгляда, — потом!
И такой тон у него, что Матвей, который почему-то Серый, замолкает послушно. И топит педаль газа.
А Иван тянет ко мне тяжелую большую ладонь и проводит пальцами по щеке и губам. Замираю, подчиняясь.
И покорно подаюсь вперед, когда пальцы с моих губ скользят на шею, а затем властно обхватывают за затылок.
И тянут вперед.
Его поцелуи, горячие, жесткие, собственнические.
Иван молчит, просто целует, просто дает понять, что принял мое решение. И хочет, чтоб я тоже приняла его.
Подъезд, лифт, дверь квартиры — все это проносится миом. Все это — фоном.
В центре — только мы вдвоем.
И в этот раз — на равных.
Он все такой же властный. И все такой же жесткий. Но что-то поменялось между нами.
Не стоит больше призрак моего бывшего мужа, нет недоговоренности.
Иван не стал другим, и его ошибки остались при нем.
Как и моя слабость — при мне.
Но есть вещи, которые можно простить.
И я прощаю.
— Я тебя не пущу больше, слышишь? Просто не пущу, — шепчет он, умело, долго целуя, терзая меня настолько безумно сладко и неторопливо, что хочется кричать от избытка ощущений. И я кричу, не выдерживая…
— Я долго ждал… — он переворачивает меня на живот, накрывает собой, так плотно и сильно, словно горячий, нагретый на солнце камень. Вот только камень несет гибель. А я, задыхаясь, возрождаюсь. Потому что я сейчас — тоже горячая и изменчивая, как лава, умеющая плавить камни, обхватывать их собой, обнимать…
