Услышав это, Писака сперва замер на мгновение, а потом принялся беситься еще пуще. Без устали колотя по столу, он ревел:
— Да кто ты такой? А я кто? На твоей рукописи? Да если б я обоссал ее всю, и то тебе честь была бы, твою мать…
Тут Сун Ган тоже обозлился — подошел поближе и, тыча в Писаку Лю пальцем, произнес:
— Ты не можешь обливать грязью мою мать, если ты скажешь хоть что-нибудь о моей матери, я тебя…
— Ты меня что? — Писака вскинул кулаки. Заметив, что Сун Ган выше его на полголовы, он опустил их обратно.
Поколебавшись секунду, Сун Ган сказал:
— Врежу тебе.
Писака Лю проревел:
— Охренел, что ли?
Когда Сун Ган, бывший обычно вежливым и почтительным, осмелился сказать, что врежет Писаке, тот, не помня себя от гнева, схватил со стола бутыль красной туши и плеснул ей в Сун Гана. Тушь забрызгала ему очки, лицо и одежду. Он стянул с носа испачканные очки и втиснул их в карман пиджака, а потом, вытянув вперед руки, словно собираясь придушить обидчика, бросился вперед. Народ из отдела снабжения и сбыта тут же кинулся на помощь, схватил Сун Гана и вытолкал за дверь. Писака Лю, забившись в угол, отдавал приказания своим подчиненным:
— Оттащите его в отделение.
Несколько мужиков из отдела отвели Сун Гана в его цех. Весь залитый тушью и раскрасневшийся, он уселся на лавку. Его лицо было усеяно брызгами красного, которые стекали по щекам. Мужики стали рядом и принялись его утешать. Товарищи по цеху обступили их со всех сторон, стараясь разузнать, что случилось. Тогда народ из отдела пересказал всю историю ссоры. Кто-то спросил, отчего поссорились, и мужики растерялись. Они качали головами и разводили руками:
— Черт их этих интеллигентов разберет.
Сун Ган молчал как рыба. Он никак не мог взять в толк, отчего это благовоспитанный Писака вдруг принялся материться хуже базарной бабы и наговорил столько пакостей. На душе у Сун Гана было паршиво; он все думал, как же это Писака мог сказать такое, что даже деревенским мужикам говорить не пристало. Когда народ разошелся, Сун Ган отправился к пруду, чтобы вымыть свои очки в черной оправе, и стер с лица капли красной туши. Едва он смыл краску, как лицо его почернело от злости. В таком виде он вернулся в цех, а после обеда — домой.
Когда Бритый Ли пришел с работы, то увидел, что брат сидит за столом вне себя от гнева, а вся одежда у него заляпана пятнами красной туши, словно карта островами. Ли спросил, что случилось, и брат рассказал ему, как было дело. Дослушав до конца, Бритый Ли молча вышел из дому. Он знал, в каком переулке живет Писака Лю, и собирался пойти проучить эту неблагодарную рожу. Его крепко сбитая фигура покачивалась на ходу.
По пути Ли увидел Писаку, который выруливал из-за угла с бутылью для соевого соуса в руках. Жена отправила его в лавку за соусом. Ли остановился и проорал:
— Эй ты, подь сюда.
Услышав крик, Писака подумал, что голос ему страшно знаком. Обернувшись, он увидел Бритого Ли, который стоял на противоположной стороне улицы и махал ему рукой. Писака вспомнил, как в детстве он и Чжао (а еще был и Сунь Вэй) подзывали так Бритого Ли, чтобы отработать на нем свои подсечки, а теперь этот Ли точно так звал его самого. Писака понял, что Бритый Ли пришел по его душу из-за Сун Гана. Поколебавшись секунду, он перешел улицу и очутился перед ним.
Тыча пальцем в нос Писаки, Бритый Ли принялся материться на чем свет стоит:
— Ах ты мудло несчастное, да как ты посмел облить тушью Сун Гана. Жить тебе, мать твою, надоело…
Писака затрясся от злости. Он не посмел броситься с кулаками на Сун Гана, потому что тот был выше его на полголовы, а этот Ли был ровно на полголовы ниже. Ему не о чем было беспокоиться. Писака решил было обматерить Бритого Ли в ответ, но, поглядев на толпу, подумал, что не стоит позориться, и холодно пробормотал:
— Ведите себя приличнее.
Бритый Ли зло усмехнулся, схватил левой рукой Писаку за одежду и, отведя кулак правой, озверело проорал:
— Да я плевал на приличия. Сейчас я разукрашу своей грязной рукой твою чистенькую физиономию.
От такого ответа Писака струсил. Он бросил еще один взгляд на Бритого Ли и заметил, что тот хоть и был на полголовы его ниже, но мог похвастаться сложением. Писака изо всех сил старался отодвинуться от кулака Бритого Ли и одновременно не ударить в грязь лицом перед народом: он легонько бил Ли по руке, сжимавшей его одежду, надеясь, что тот отпустит.
— Я интеллигент, нам с тобой делить нечего… — твердил он.
— А я как раз бью интеллигентов.
