Сун Ган сказал Бритому Ли, что весь мир стал для него как вымытый начисто, словно у него теперь было целых четыре глаза. Ли рассмеялся и добавил, что теперь с четырьмя глазами Сун Ган должен дергать его за рукав всякий раз, как увидит хорошенькую девушку. Сун Ган кивнул и тоже рассмеялся, а потом на полном серьезе стал вглядываться во всех проходящих девушек. В своих ослепительно новых нарядах братья темно-синей тучей шли по улицам нашей Лючжэни, и старики, что играли на улицах в шахматы, видя их, изумлялись. Они твердили, что вчера еще эти пацанята были одеты, как попрошайки, а теперича, гляди-ка, нарядились, как уездное начальство. Старики вздыхали:
— Вот уж верно говорят: встречают по одежке…
Сун Ган был высокого роста, с мужественным лицом, на котором, как у ученого, красовались очки в черной оправе, а вот Бритый Ли не мог похвастаться фигурой. Хоть на нем и была надета суньятсеновка, он все равно выглядел настоящим бандитом. Оба они, не разлучаясь ни на минуту, брели по Лючжэни, и старики, тыкая в них пальцами, говорили: один как гражданский, один как военный. А вот лючжэньские девки не церемонились. В их сплетнях выходило вот что: один был натуральный Сюань-цзан*, а другой — вылитый Чжу Ба-цзе*.
Сун Ган потихоньку проникся любовью к литературе. Он страшно уважал своего главу отдела снабжения и сбыта — Писаку Лю. На рабочем столе у Лю лежала стопка литературных журналов, и говорил он вечно обо всяких фантазиях. Писаке Лю нравилось разглагольствовать о литературе. Вцепившись в кого-нибудь из рабочих, он принимался изливать на него потоки словес. Жаль только, что рабочие на скобяной фабрике не понимали, что он им такое толкует. Улыбаясь во весь рот, смотрели на писаку Лю, а между собой обсуждали, на каком это языке тот сейчас говорит — ничего не понятно. Слухи об этом доходили до Писаки, и он с презрением думал про себя: «Деревенщина!»
Когда на фабрике появился наконец любитель литературы, Писака обрадовался так, словно нашел клад. Сун Ган не только понимал, о чем шла речь, но и относился к Лю с благоговением: кивал там, где нужно, и где нужно смеялся. Писака был на седьмом небе от счастья, его, как говорится, несло. Едва Сун Ган оказывался у него в поле зрения, как Лю начинал тараторить без умолку. Один раз в нужнике поймал Сун Гана за руку и продержал его там больше двух часов, не обращая никакого внимания на окружающую вонь и кряхтящих по сторонам мужиков. Когда у Писаки появился ученик, он возомнил себя литературным наставником. Раньше всякая деревенщина напрочь отбивала у него такое желание: у Писаки уже язык набок свешивался от усталости, а фабричные рабочие по-прежнему стояли вокруг с идиотскими ухмылками, словно на другое выражение лица были неспособны. Лю стал одалживать литературные журналы со своего стола Сун Гану. Он взял номер «Урожая»*, осторожно стер с него рукавом пыль и проверил при Сун Гане каждую страницу — на них не было ни пятнышка, ни разрывов. Писака пообещал, что, когда журнал вернется к нему в руки, он так же скрупулезно проверит его:
— Испоганишь — будет штраф.
Сун Ган принес журнал Писаки домой и набросился на него, как голодный на пищу. Потом он начал и сам потихоньку пописывать. Свой рассказ Сун Ган писал полгода: сперва он три месяца кропал его на обрывках бумаги, еще три месяца вносил в него правку, и через полгода текст был аккуратно переписан на бумагу в клеточку. Разумеется, первым читателем оказался Бритый Ли.
— Какой толстый! — воскликнул Ли, взяв рукопись в руки.
Пересчитал страницы — их было тринадцать. Закончив считать, Бритый Ли с почтением поглядел на брата:
— Ну, ты прям даешь, тринадцать страниц накалякал!
Когда Ли принялся за чтение, то снова вскрикнул от восторга:
— И почерк какой красивый!
Но, дочитав рассказ, он больше не восторгался, а погрузился в глубокие размышления. Сун Ган напряженно смотрел на брата, гадая, складно или нет написано первое в его жизни произведение. Он боялся, что вышла полная белиберда.
— Складно? — нервно спросил он.
Ли не издал в ответ ни звука, а продолжал сидеть, как истукан. У Сун Гана екнуло сердце:
— Наверно, вышло сумбурно?
Бритый Ли все еще размышлял. Сун Ган отчаялся, подумал про себя, что он наверняка сплоховал, вот Ли и не знает, что сказать. В этот миг рот Бритого Ли вдруг раскрылся и из него донеслось:
— Хорошо!
Сказав это, он прибавил еще «хорошо написано». Со всей серьезностью Ли поведал брату, что это был очень хороший рассказ. Хотя и не лучше, чем у Лу Синя и Ба Цзиня*, но уж точно лучше, чем у Писаки Лю и Стихоплета Чжао. Размахивая руками, Ли радостно произнес:
— Теперь Писаке и Стихоплету никакой жизни от тебя не будет!
