– Я тоже мыслю, что надо выступать с конными полками, княже, – сказал воевода Никифор, обращаясь ко Всеволоду. – Коль не одолеем поганых, то за стенами Переяславля укроемся.
– Да как не одолеем?! Как не одолеем?.. – фыркнул Коснячко. – С восемью-то тыщами конников!
– А ежели у Шарукана двадцать тыщ всадников, что тогда? – резко проговорил Всеволод.
Коснячко подавил раздражённый вздох, всем своим видом говоря, мол, я всё сказал, пускай теперь говорят другие!
– Сила рати не в числе, но в храбрости и опытности воинов, – ворчливо обронил Тука. – Вот мы тут сидим да рядим, а поганые тем временем русских людей в неволю уводят. Хорошо ли это, братья?
– Вели, князь, седлать коней. Притопчем мы ныне полки половецкие! – воскликнул Чудин, протянув правую руку к Изяславу. – С нами Бог и сила крестная!
Изяслав поднял ладонь, призывая к тишине, и торжественно промолвил:
– Вручаю себя, всех вас, братья и соратники мои, и войско наше провидению Господню. Да снизойдёт гнев Божий на орды поганские вместе со стрелами и мечами воинов христианских. С Богом! Верю, не оставит нас удача!
– Неплохо бы испросить благословения у святого Антония, – сказал Всеволод. – Антоний наперёд не токмо мысли читать может, но и события многие предвидит.
Изяслав нахмурился и хотел было упрекнуть Всеволода в намеренном замедлении выступления дружин, однако Святослав согласился со Всеволодом. Изяслав скрепя сердце не стал возражать.
Князья сели на коней и отправились в Печерскую обитель.
Вечернее солнце спряталось за тучи, где-то вдалеке слабо ворочался гром. Дорога вела через сосновый лес, который тянулся почти от самых Лядских ворот Киева до старой великокняжеской усадьбы Берёстово.
Изяслав скакал впереди на своём любимом белом коне. Красный плащ, словно крылья, развевался у него за плечами. Немного приотстав от великого князя, уверенно правил вороным длинногривым жеребцом Святослав. Почти вровень со Святославом скакал Всеволод на своей тонконогой саврасой кобылице. Следом за князьями мчались полсотни всадников, воеводы и дружинники.
Отряд миновал Берёстово и свернул на просёлочную дорогу, более похожую на тропу. Обступивший её лес был более светлым, здесь росли дуб, клён, липа, ясень… Дорога то круто взбиралась на склон холма, то резко шла под уклон. Наконец впереди замаячила деревянная церковь на вершине зелёной горы. Лес расступился, открыв склоны горы, поросшие невысокими кустами и густой травой. Пастбища тут были привольные.
Всадники перевели коней на шаг и начали медленный подъём на гору.
Оказалось, что монахи уже каким-то образом проведали о набеге половцев, но они никак не ожидали увидеть в своей обители Изяслава и его братьев.
При виде князей, собравшихся защищать Русь от степняков, игумен Феодосий даже прослезился.
– Святой отец, мы приехали к старцу Антонию, – заговорил с игуменом Святослав. – Хотим услышать благословение из его уст.
Стоящий рядом со Святославом Изяслав высокомерно молчал. Он ещё не забыл, какими словами укорял его печерский игумен за подлое пленение Всеслава.
Феодосий дрожащей рукой осенил князей крестным знамением и вызвался сам проводить их к старцу Антонию, живущему отдельно от монастырской братии.
Узкая тропинка вела по склону горы прямо через заросли молодых клёнов, углубилась в лес, полный запахов и тихих шорохов, словно засыпающая природа укладывалась спать на своё девственное ложе. Тяжёлые шаги князей и их свиты, треск сухих веток и шелест листвы нарушали эту вечернюю гармонию из лесных звуков. Князья торопились. Феодосий задыхался от быстрой ходьбы. Однако игумен безропотно нёс своё изнурённое постами и ночными бдениями старческое тело сквозь чащу к видневшемуся впереди просвету между деревьями.
На опушке леса игумен остановился, тяжело опершись на посох, и устало произнёс:
– Дальше вы сами отыщете дорогу, други мои.
Феодосий указал рукой направление пути и коротко пояснил:
– Вон за тем дубом спуститесь немного вниз по склону, там и увидите пещеру Антония. Да укрепит вас Господь, дети мои!
Игумен ещё раз перекрестил спины удаляющихся князей.
…Смутно погромыхивали в небесной дали рокочущие громы; душный ветер срывался с ветвей огромного дуба, который горделиво возвышался на плече горы, напоминая издали голову великана. На северо-востоке полыхали зарницы, будто горячие отсветы гигантских кузниц в тёмных небесах. Стояла тревожная тишина.
Князья и их немногочисленные спутники, словно вмиг оробев, застыли перед тем, чьё возвышенное одиночество они осмелились нарушить. Кусты орешника обрамляли это уединённое место, скрытое от случайных взоров гребнем горы, где рос дуб-великан. С восточной стороны убежище отшельника могли узреть разве что быстрокрылые ласточки или коршуны, парящие над лугами и рощами. Здесь царили тишина и покой. Это место приглядел для своего уединения схимник Антоний, по-русски Антипа, родом из города Любеча.
После неловкой паузы Изяслав первым обратился к Антонию:
