Он с трудом встал на ноги и взобрался на коня.
Дальнейшее случилось очень быстро. На Олега налетел всадник в чёрных латах, с длинной тёмной бородой и здоровенными ручищами. От удара его тяжёлой палицы рухнул на гриву своей лошади черниговский знаменосец. Лишь дважды успел Олег полоснуть мечом по щиту длиннобородого полочанина, замахнулся третий раз, но ударить не успел… Будто небо обрушилось на его голову. В ушах у Олега зазвенело, перед глазами поплыли красные круги. Потом всё пропало.
…Маленький Олег мчится вместе с мачехой и сестрой на салазках с крутого берега Стрижени. Он сидит впереди, держась за изогнутые, как рога барана, берёзовые полозья, скреплённые еловой поперечиной. За ним примостилась визжащая от страха и восторга Вышеслава, а позади Вышеславы устроилась Ода. Носки сапожек мачехи касаются локтей Олега. Ода звонко смеётся и всякий раз вскрикивает, когда салазки подпрыгивают на ухабе.
Обычно салазки сразу опрокидывались, оказавшись на льду Стрижени. Но на этот раз, благодаря умелому балансированию Олега, сани не перевернулись, а, промчавшись по ледяной поверхности, врезались в сугроб. При этом Ода и Вышеслава навалились сверху на Олега, который притворился, будто потерял сознание.
Вышеслава перестала смеяться, глядя на неподвижного брата.
Ода склонилась над Олегом и озабоченным голосом произнесла: «Олег, очнись! Очнись же!..» При этом рука Оды легонько похлопала Олега по щеке.
Олег с трудом приподнял тяжёлые веки, ощутив в голове тупую боль. Сквозь неясную пелену Олег увидел над собой чьё-то лицо. Вот, пелена разорвалась, и Олег узнал своего брата Романа.
– Наконец-то очнулся! – заулыбался Роман. – Ох и напугал же ты нас, братец. Сутки пролежал в беспамятстве!
Олег взирал на Романа непонимающим взглядом. В его ушах ещё звучал тихий голос Оды. Рассказ Романа о том, как бесчувственного Олега нашли на поле битвы среди мёртвых тел, не укладывался у него в голове. Какая битва?.. Олегу с трудом удалось вспомнить подробности дня, едва не ставшего последним в его жизни.
Роман старательно помогал Олегу в этом.
– Помнишь, брат, как спешно наши дружинники садились на коней поутру? – молвил он. – Как дружина наша врубилась в пеший полк полочан, припоминаешь?.. Ты всё время был неподалёку от меня, а когда на нас навалилась дружина Всеслава, то я потерял тебя из виду. – Роман тяжело вздохнул. – Много черниговцев полочане посекли. Инегельд вышел из сечи со сломанной ключицей. Путята Прокшич получил удар копьём в грудь, он еле жив сейчас. Рыжего Иллуге помнишь? Его в сече насмерть топором порешили. Сигурду Дану голову мечом отсекли. Мне тоже досталось копьём в лодыжку.
Роман перечислял имена павших и раненых дружинников, а Олегу вдруг вспомнилось, как искрился снег на солнце, когда он съезжал на санках с горы в далёком детстве. И так же ослепительно сверкал снег в день битвы на Немиге. Потом-то блеск снегов померк, поскольку снежную равнину полили человеческой кровью и завалили телами убитых.
– Много ли полегло полочан? – спросил Олег, с трудом разлепив засохшие губы.
– Великое множество! – торжествующе ответил Роман.
– Где я? – вновь спросил Олег.
– В селе Вербищи, это недалеко от Минска, – сказал Роман. – Всех раненых сюда перевезли.
Олег закрыл глаза. Теперь он отчётливо вспомнил всё, что с ним произошло до того мига, когда над его головой взлетела вражеская палица.
В Чернигов Олег прибыл в середине марта, лёжа на санях. Гридни на руках внесли Олега в терем и сразу уложили его в постель.
Увидев обеспокоенные лица мачехи и сестры, Олег со слабой улыбкой произнёс:
– Пока ещё не умираю.
Слух о большой победе братьев Ярославичей над Всеславом Брячиславичем быстро облетел Чернигов. Но не было большой радости у горожан от этого известия. В обозе, прибывшем из-под Минска, кроме награбленного добра и пленников находилось немало раненых черниговских ратников. Война с полоцким князем продолжалась, поэтому за вестью о победе могли прийти и печальные известия.
Состояние, в каком находился Олег вот уже много дней, действовало удручающе на Оду и Вышеславу. Давыд тоже ходил унылый. Он ожидал от Олега чего угодно: хвастливых или печальных речей, но не игры в молчанку.
– Оставь Олега в покое, Давыд, – молвила Вышеслава, – дай ему оклематься после всего перенесённого в сече.
Ода и Вышеслава по очереди сидели у постели Олега, стараясь развлечь его беседой.
Олег охотно слушал мачеху и сестру, но сам говорил мало. В нём прочно засела ещё большая замкнутость и какая-то угрюмая задумчивость, а взгляд у Олега стал тяжёлым. Иногда Оде становилось не по себе от некоторых фраз Олега, произнесённых им в порыве откровенности. В такие минуты Ода сразу уходила под каким-нибудь предлогом.
