Изяслав в гневе велел поджечь захваченный немалой кровью город, в котором не было ни одного каменного дома, лишь деревянные. Минск запылал.
Всеволод бросился к старшему брату:
– Разум твой от злости помутился, князь киевский. Церкви жжёшь!
– А ты, я вижу, Божьего гнева испугался, брат, – огрызнулся Изяслав. – Всеслав-то храмы грабит и на небо не глядит!
– Со святотатца пример берёшь, великий князь! – не унимался Всеволод. – Не к лицу это тебе!
– Мне от Господа милостей ждать нечего, ибо я на еретичке женат и с латинянами дружбу вожу, о чём печёрские монахи давным-давно талдычат! – рявкнул Изяслав прямо в лицо Всеволоду. – Так что, брат, напрасны твои упрёки. Мокрому вода не страшна!
Всеволод обратился за поддержкой к Святославу:
– Почто ты молчишь, брат? Вразуми же Изяслава, остуди гнев его!
Святослав ответил уклончиво:
– Великий князь – великий гнев, а голубь ястребу не советчик.
Плюнул в сердцах Всеволод и ушёл в свой шатёр.
Перепалку своих дядей услышал и Олег. В глубине души Олег не одобрял сожжение Минска Изяславом, однако он не мог и укорять великого князя за чрезмерную жестокость, видя, какой дорогой ценой были взяты минские стены. Несколько сотен черниговцев, киевлян и переяславцев расстались с жизнью за две недели осады.
От Святополка по-прежнему не было вестей. Жив ли он? И если жив, то не в плену ли он у Всеслава?
Ночью Олег долго не ложился спать. Он никак не мог оторвать взор от гигантского огненного зарева, с громким треском выбрасывающего в холодную тьму ворохи светящихся искр. Сполохи от сильного пламени плясали над верхушками столетних сосен. На несколько перестрелов[98] от огромного пожарища было так светло, что хоть горох собирай.
На военном совете Всеволод предложил не штурмовать минский детинец. Мол, зачем понапрасну ратников губить. Не лучше ли двинуться на поиски Всеславовой рати. Но на этот раз Изяслав настоял на взятии детинца штурмом.
– Всеслав от нас не уйдёт, а Минск я всё едино изничтожу, даже если моей дружине придётся мертвечину жрать! – гневно заявил великий князь.
Озлился Изяслав, жаждала крови душа его, ибо истомился он от неизвестности о судьбе Святополка. Также доводили Изяслава до бешенства обидные выкрики минчан с башен детинца.
Святослав подливал масла в огонь:
– Верно мыслишь, великий князь. Срам с нашим-то войском без полной победы из-под Минска уходить!
Два дня воины князей Ярославичей выбивали тараном прочные ворота детинца, после чего осаждающие вломились в крепость. Недолгой, но яростной была эта последняя битва. Все защитники детинца полегли до последнего человека. Не только мужчин, но и подростков приказал убивать князь Изяслав.
В самых просторных хоромах взятого минского детинца князья-победители закатили пир по случаю победы. В погребах и медушах захваченной крепости нашлось немало разнообразной снеди. Имелось там и пиво густое, и хмельной мёд.
За столами расселись бояре киевские, черниговские и переяславские. Все те, кто делил с князьями своими ратные труды. Во главе застолья восседали Изяслав, Святослав и Всеволод. Однорядки[99] на князьях были из дорогого мухояра[100], расшитые золотыми нитками. На голове у Изяслава сверкала в пламени факелов золотая диадема, знак великокняжеской власти. По левую руку от Изяслава расположились его сын Ярополк и племянники Олег и Роман.
Красавец Ярополк был облачён в малиновую приволоку[101] из блестящего атласа[102], его светло-русые волосы, расчёсанные на прямой пробор, блестели, словно смазанные маслом. Ярополк отличился при взятии минского детинца. Хоть и запрещал ему отец лезть на рожон, тем не менее Ярополк не прятался за спинами своих дружинников. С Романом Ярополк быстро нашёл общий язык, поскольку он был схож с ним нравом и лет обоим было по восемнадцать. Более серьёзный и молчаливый Олег держался особняком перед Ярополком.
Устав от пьяной похвальбы бояр, Олег ушёл с пиршества. Ему не пилось и не елось после всего увиденного за последние дни. Тем более Олег был сейчас не в состоянии внимать прибауткам скоморохов, которых возил за собой в обозе князь Изяслав. Перед глазами Олега постоянно стояло испуганное лицо заколотого им минчанина, совсем юного отрока. Также не выходили из головы Олега изуродованные мертвецы, рядами лежащие на снегу, раздетые и разутые, ведь грабить убитых врагов никогда не воспрещалось.
Не мог отогнать от себя Олег и гнусные сцены насилия победителей над пленными минчанками, иных женщин дружинники бесчестили прямо на глазах у детей. И некому было за них заступиться, ибо их отцы, мужья, сыновья и братья лежат убитые. Как страшен лик войны! Сражаясь с половцами, Олег не испытывал таких мучительных угрызений совести, ведь степняки являются нехристями, а тут, в Минске, христиане бьются с христианами, русичи с русичами.
Неизвестно, на сколько дней затянулось бы победное пиршество князей-победителей, если бы дозорные, разосланные во все стороны осторожным Святославом, не принесли тревожную весть. Всеслав со своей ратью стоит на реке Немиге всего в нескольких верстах от Минска.
