В гору к Сурамскому перевалу, расположенному между Баку и Батумом на высоте 950 метров над уровнем моря, тащить груженые вагоны-цистерны было необычайно трудно, и российское правительство в марте 1886 года пошло на уступки, разрешив Нобелям строительство тоннеля. Карл Нобель, сын Людвига, был агентом динамитного завода своего дяди Альфреда в России, предложив всем, от кого зависело принятие решения о подрыве горы, поставить взрывчатку на объект в нужном количестве.
Обсуждая этот вопрос с Альфредом, Карл отмечал, что у государственных инженеров, не особо заинтересованных в использовании именно Альфредова динамита, «есть выбор между сжатым воздухом, нагнетаемой под давлением водой, и электричеством, которое предлагает “Сименс”». В другом письме Карл благодарил дядю за поучительные советы и возвращал полученное от него описание бурового станка конструкции Брандта, сняв себе ценную копию. «Инженеры получат еще много полезных сообщений, и таким образом будет укрепляться их доверие к нобелевскому заводу, претендующему на выполнение этого задания».
Пригодился ли при строительстве динамит Альфреда, сказать затруднительно. Известно только, что вагонов-цистерн не хватало и новая ветка железной дороги всегда была перегружена. В конце концов, Людвиг и пять крупнейших бакинских экспортеров совместными усилиями построили ветку через перевал. Ветка была пущена в 1886 году, и по ней перевозили керосин в огромных объемах. В Баку, по мнению Людвига, следовало наладить строгий контроль за перегонкой нефти и в этом с ним были согласны все заводчики, даже питавшие к нему сильную неприязнь. Правда, через 10 лет железную дорогу, на которую было положено столько средств, сил и надежд, смыло ливнем, и пришлось прокладывать ее заново, а еще тянуть нефтепровод от Баку до Батума. Но этого Людвиг уже не увидел – нефтепровод был открыт в 1903 году, спустя три десятилетия после появления на свет этой идеи.
У продолжавшего обретаться во Франции Альфреда в начале 1880-х тоже хватало неприятностей. Еще весной 1880 года он получил письмо, в котором его извещали, что эмигрировавший в США лейтенант Карл Диттмар возбудил против него иск, в котором утверждалось, что именно он, а не Альфред, изобрел динамит, когда в 1866 году работал директором нитроглицеринового завода в Крюммеле.
Так Альфреду снова пришлось окунуться в грязную жижу судебной тяжбы и лихорадочно искать свидетелей, которые подтвердили бы его правоту. Его бывший компаньон Теодор Винклер, который мог бы стать на этом процессе ключевым свидетелем защиты, к тому времени уже умер, и Альфред решил сделать главную ставку на Аларика Лидбека, который, конечно же, должен был помнить, как именно создавался динамит. Процесс шел неровно, временами возникало ощущение, что судьи склоняются на сторону Диттмара, но в итоге представленные Альфредом доказательства в виде копий писем того же 1866 года и шведского патента 1864 года убедили их в правоте ответчика.
Авторство динамита было оставлено за Нобелем, но сама эта история стоила ему немало нервов, очередного горького разочарования в человечестве и, возможно, даже впадения на много месяцев в депрессивное состояние.
«Мое дорогое, милое сердечко! – писал он Софи Гесс в июне 1880 года из Гамбурга, где все еще продолжался его суд с Диттмаром. – Когда я сижу здесь, покинутый и одинокий, да еще настолько измученный неудачами в делах, что это окончательно расшатало мои и без того не очень крепкие нервы, я вдвойне ощущаю, как ты мне дорога. Мирская суета не для меня, она нужна мне меньше, чем кому-либо другому, я был бы счастлив найти уголок, где мог бы жить без больших притязаний, но и без забот и мучений.
Когда эта история с процессами, наконец, завершится, я полон решимости целиком отойти от дел. Конечно, это случится не сразу, но я думаю к этому приступить, как только позволят обстоятельства.
Пока точно неизвестно, когда процесс дойдет до прения сторон, а я не могу ждать здесь до бесконечности…
